Костромская ГСХА - неофициальный сайт

Итак, Нюша приняла решение: она будет дояркой, раздоит свою группу коров, добьётся наивысших удоев и, кто знает, может быть, примет участие в выведении новой породы крупного рогатого скота. По секрету она мне сказала, что даже придумала ей название – волжская, по имени великой русской реки Волги. Она торжествовала. Мне она сказала:
– Мама Паня, Варвара Семеновна настоящая учительница. Она всё понимает. Знаете, что она мне сказала? «Я, – говорит она, – с семи лет тебя знаю, и мне кажется, что здесь, в деревне, найдешь ты для себя и настоящую профессию, и настоящее счастье».
Вера, конечно, тоже решила стать дояркой. Она крепко держалась за Нюшку. Обе они были у меня дома, в Самети, и возбуждённо рассказывали о своих мечтах.
Я почувствовала, что мне нужно с ними ещё разок серьезно поговорить. Действительность сурова, не сразу приходит успех, путь к нему длинный. Победа лежит через каждодневный упорный, подчас тяжёлый труд. Так вот, романтику-то и надо увидеть в этом труде, в преодолении всех трудностей, какими бы тяжкими они ни были. Человек, покоряющий Крайний Север, восхищает нас, и ему часто завидует молодёжь. Он преодолевает каждый день, каждый час неимоверные трудности. Покорение Антарктиды – это уже сверхромантика, которая требует тяжелейшего труда, связанного с риском для жизни. Лётчик-испытатель новых летательных аппаратов – уж это ли не романтика, а ведь, прежде чем стать им, сколько нужно терпения и упорного каждодневного труда. Любой успех приходит через тяжёлый труд, через испытание человека на крепость.
Все это я говорю Нюше и Вере, а Нюша смеётся:
– Мама Паня, да мы это сами знаем, вы всё время на это напирали, когда выступали перед нами в районе.
– А потому и напирала, - отвечаю, – что самое постыдное, самое последнее дело – это когда человек выберет себе дорогу в жизни, а потом как столкнется с трудностями, так и отступает, бежит с этой дороги-то. И, как правило, свернёт уже не на другую столбовую дорогу, а на тропиночку, чтобы всю свою жизнь идти по этой тропиночке, никакой радости не получая от своего подвернувшегося труда, труда без препятствий и трудностей, без поисков и находок.
В Нюшиной деревне тоже было принято торжественно принимать молодежь в члены колхоза. Меня пригласили на этот праздник. На сцене в Доме культуры за длинным столом, покрытым красной скатертью, сидели председатель колхоза Семён Семёнович Власов, секретари партийной и комсомольской организаций, виновники торжества. Их, виновников, было 12 человек. Среди них я сразу увидела Нюшу. Ох, до чего же она была красива, глазищи ее так и сверкали. Пунцовая от волнения, она то улыбалась, то, наклонялась к Вере и шепча ей что-то, тихо смеялась. Видать, трудно было ей усидеть на одном месте, так и казалось: вот сейчас она вскочит и убежит куда-то. А Вера смущенно и робко то и дело поглядывала в зал, останавливая свой взгляд на матери, которая сидела в первом ряду и пыталась незаметно стереть слёзы.
Нюша, завидев меня, сделала было движение вскочить и подбежать, но председатель колхоза осадил её:
– Да сиди ты, егоза, сейчас начнём.
И началось торжественное заседание. Первое слово предоставили ветерану колхоза – старичку, которому было, поди, лет под 90, коли не более. Он бойко взошёл на сцену и так же бойко начал говорить:
– И вот что я хочу сказать. Значит, здеся, за этим торжественным красным столом, сидит мой правнук, а значит, пришли мы сюда, чтобы высказать ему свою радость, что остается он с нами и будет работать на родной земле. Значит, мне предстоит сказать ему: спасибо, мой правнучек, что остался ты в своей родной деревне, на своей родной земле. И где это видно было раньше, чтобы за это благодарили? Мы в прежние времена как держались за землю, да нас гнали, силком гнали из деревни. Гнали голод и нужда, отрывались мы от земли со слезами горючими, с болью сердечной, и не было нам злее судьбы, как оторваться от земли, уйти из деревни. Любили мы землю, как знали; земля-то эта кормит всех нас, и без нее нам всем погибель. И ведь войны-то все ведутся из-за земли, той самой земли, за которую мы сегодня говорим вам большое спасибочки, что не побегли вы от нее, наши деточки, а остались в родном краю. И хочется мне сказать вам, деточки, внуки и правнуки, что ничто столько радости душевной не дает, как земля. Вы дадите людям хлеб, поработав на земле-матушке. Все соки от неё, от земли, вся жизнь идет от неё, милой, и гордитесь вы тем, что власть наша Советская даёт вам всем право работать и хозяйничать на этой земле, это такое благо, что выше его нет ничего. И не нам говорить вам спасибо, что остались вы здесь, а вам говорить спасибо Советской власти, что вы имеете право это работать и хозяйничать на земле – на земле, на которой вы родились и выросли. И я хочу вместе с вами сказать: спасибо Советской власти, что мой правнук не должен со слезами и горем бежать со своей родной земли куда-то на заработки, а остаётся на ней как хозяин и властелин. Спасибо!
– Ну и дед, вот молодец-то, а? – шепчет мне председатель колхоза. А в это время дед собрался было сойти со сцены, но среди молодежи, которая сидела за торжественным столом, шепоток какой-то пошел, видать, о чем-то совещаются, и вдруг встает Нюша, да не как всегда быстро и порывисто, а степенно, с какой-то спокойной, горделивой осанкой, выходит вперёд, кланяется дедуле и так же степенно, как все её движения, говорит:
– Спасибо вам, дорогой дедушка, что сказали такое хорошее, верное слово. От всей здесь присутствующей молодёжи, что сидит на сцене, скажу я: спасибо вам, нашим отцам и дедам, завоевавшим Советскую власть, спасибо Советской власти, которая дала нам право работать и хозяйничать на своей земле! Даём мы клятву, что не уроним ваших фамилий, с честью будем трудиться па земле-матушке и никогда ей не изменим. – Сказала, величаво поклонилась и спокойно села на свое место.
Всё это выходило за рамки подготовленного официального торжества и, может быть, поэтому прозвучало очень правдиво и очень волнующе. И аплодировали все как-то по-особенному, от души, радостно и долго.
Но вот отзвучали торжественные речи, и во главе с председателем колхоза все вышли на улицу. Здесь, у Дома культуры, стояло два трактора, ещё совсем новеньких, вычищенных до блеска. И председатель колхоза выкликает Гришу Шубина:
– Вот, Григорий Иванович, хорошо ты окончил среднюю школу, получил права тракториста. Приняли мы тебя в члены нашего колхоза и доверяем тебе новый трактор. Надеемся, что будешь ты самым передовым трактористом, прославишь себя и наш колхоз. Бери в свои руки трактор, тебя ждёт работа. Поле тебя ждет – от реки, за мостом. Поезжай, сынок, работай!
Гришу-то, поди, впервые назвали по отчеству, смущается парень, да и народ весь смотрит на пего, улыбается, приветствует. И под аплодисменты своих односельчан садится Гриша за трактор и ведёт его на «свое поле».
А за ним и другой парень получил трактор и тоже под аплодисменты уехал на работу. Васю Кротова ждала грузовая машина, хотя и не новая, но в хорошем состоянии. Вася давно выучился на шофёра. Из семи девчат была создана полеводческая бригада, во главе поставили Лену Власову, окончившую вместе со всеми 10-й класс. Они тоже получили свой участок и отправились туда.
А потом в сопровождении всех присутствующих провели Нюшу и Веру на молочнотоварную ферму.
Вошли в коровник. Он, правда, был у них неказистый, но, видать, в ожидании гостей его прибрали и коров почистили.
– Вот, Анна Андреевна Кострова, – начал говорить председатель колхоза, – была ты лучшей ученицей в школе, и многие думали, что покинешь ты деревню нашу, поля наши и устремишься в поисках жарптицы в большой город. А ты умница, поняла, что твоя жар-птица здесь, в родной деревне. Выбрала ты почётное занятие – решила стать дояркой, и вручаем мы тебе с верой и надеждой группу коров. Не будешь ты подменной, а сразу решили мы доверить тебе группу, так как крепко верим в тебя. Коров специально не подбирали, как была группа у Власьевой, так тебе и передаем. Власьева же ушла на заслуженный отдых, стала пенсионеркой. Бери свою группу – 25 коров. Клички у них приличные: Звезда, Полюшка, Красавка и все другие, такие же приятные на слух. Добивайся высоких надоев, мы многого от тебя ждём. Работай на благо нашей Родины.
Нюша от радости только и знала, что повторяла «спасибо», а потом обошла всех своих коров, каждую погладила, каждой ласковое слово сказала.
Так же торжественно передали группу коров и Вере Маркиной. Та от смущения и счастья не выдержала, заплакала – никогда ещё её так не обласкивали, не хвалили, не говорили столько тёплых, сердечных слов.
А Семён Семёнович сказал:
– Верим мы тебе, Вера Афанасьевна Маркина, что будешь ты добросовестной дояркой, ни в чём не уступишь своей подружке, Анне Андреевне, и станете вы обе знатными людьми.
И тут Вера подняла глаза па Нюшу и вдруг неожиданно для всех, а наверное, и для себя сказала:
– Не уступлю! – А потом засмущалась и закрыла лицо ладошками.
Вечером у них был молодежный бал, я, конечно, на него не осталась, к себе надо было возвращаться, ведь у председателя колхоза дел и обязанностей не перечесть. Но на следующий день спозаранок, еще не было и пяти часов утра, по договоренности с Семёном Семёновичем я была у них на ферме, где меня поджидали Нюша и Вера. Пересмотрела я их коров – неказистые, беспородные, поинтересовалась удоями – всего 2–2,5 тысячи килограммов в год. Две коровы – Звезда и Надежда – мне поправились, правда, молока давали маловато. Но вымя было у них большое, сами крупные, видать, отменного здоровья. У Веры группа была слабее, видать, все же председатель колхоза постарался Нюше выделить коров посильнее, получше. Мне даже стало жаль Веру. Я видела, с каким огромным желанием взялась та за дело, жадно ловила каждое мое слово, каждое движение, когда стала я их учить, как лучше раздаивать, как аккуратно, два раза в день чистить коров, следить за рационом, на коров не кричать, не шуметь.
Нюша слушала не очень внимательно – многому я уже её ранее научила. А Вера даже кое-что из сказанного мною записывала к себе в блокнотик, попросила меня дважды показать, как массировать вымя коровы. А когда я от начала до конца подоила одну из ее коров, она в порыве благодарности обняла меня и поцеловала.
Нюша относилась к подруге покровительственно, несколько раз при мне повторила ей:
– Верка, ты не робей, если что, так я всегда тебе помогу.
Вскоре на одном из заседаний в Костроме ко мне подошел Семён Семёнович.
– Прасковья Андреевна, должен вам сказать, мои-то молодые доярки так стараются, что любо-дорого посмотреть. Анна-то Кострова ваша октябринская дочка?
– Дочка.
– Так она все кричит: у нас должно быть так, как у Малининой. А куда нам до вас? Вы миллионеры, а мы еще только стремимся к этому.
– Вы уж девчат поддержите, – говорю я ему. – Охота у них большая добиться хороших надоев.
– Знаю, да не всегда и поможешь, с кормами, боюсь, и в этом году будет трудно.
…Прошло лето. На дворе стояла холодная осень. Всё небо в грязных облаках, мелкий нудный дождь зарядил с ночи и сыпал весь день. К вечеру дождь усилился, поднялся северный ветер, на дорогах слякоть, грязь.
Вернулась из правления колхоза поздно, весь день сидела с экономистом и бухгалтером, подводили итоги работы за лето. Урожай картофеля хороший, много дали и семенники – выращивали мы для себя семена капусты, лука, моркови. Радовали и надои. Домой пришла хотя и уставшая, но с хорошим настроением.
Вдвоём с сестрой Дуней сели за поздний ужин. Дуня около тридцати .лет проработала в нашем колхозе дояркой, за свои успехи была удостоена звания Героя Социалистического Труда, ушла на пенсию. Детей своих у неё не было. За несколько лет до этого овдовела и стала жить со мной.
Слышим, кто-то поднимается по лестнице, шумит в сенях.
– Никак, Лидушка приехала из Костромы, – говорит Дуня.
Лида – моя дочь. Но вошла не она, а Нюша – в сапожищах, в стеганке, поверх не` плащ.
Уже прошло больше года с тех пор, как Нюше торжественно вручили группу коров. Раздаивала она их, обихаживала, особенно любила Звезду и Надежду. Выдержала напряженную борьбу с Семёном Семёновичем и всеми членами правления колхоза, когда потребовала определённого ухода за сухостойными коровами. Боролась отчаянно, даже ездила в район и добилась-таки своего: поставили сухостойных коров в условия лучшего кормления и ухода. И сколько же радости было, когда родились отличные телята.
Вначале она частенько ездила ко мне за различными советами, но по мере того, как налаживалась работа, навещать стала реже, говорила, что некогда, все время забирает работа.
И сейчас, быстро, порывисто войдя к нам, ловко сбросила стеганку и свои сапожищи, обняла меня, Дуню и села за стол.
Она изменилась, стала еще увереннее, сильнее. Голос, хотя оставался по-прежнему звонким, стал решительнее, красивое лицо еще более одухотворенным. Весело заговорила:
– А я сразу после дойки с Васькой Кротовым к вам. Он меня на грузовой подбросил, остановился у вашего Дома культуры. Там меня ждёт.
– Да что же ты его сюда не позвала? Поужинали бы вместе, – корю я её.
– Вот ещё, и так обойдётся. Я к вам, мама Паня, по делу. Скажу и домой. Завтра в район меня и Веру вызвали, в президиуме будем сидеть, будут чествовать победителей соцсоревнования. У нас много молодежи едет, и Гриша с Васей, а в президиуме от нашего колхоза будем сидеть только мы с Верой. Мама Паня, приезжайте, обязательно приезжайте! Вам уже звонили из нашего района, да у вас в колхозе телефон испорчен. Телеграмму послали, завтра утром получите.
– Получу, приеду.
– Обязательно приезжайте, нас чествовать будут. А знаете, сколько я надоила? Корова Звезда по 14 килограммов в день дает, Надежда – 12, а раньше давали по 6, в лучшие дни по 8 килограммов. Здорово? Почти удвоила.
Нюша с гордостью смотрела на меня, и в её больших черных глазах горел яркий радостный свет.
– Ay Веры твоей как дела-то идут? – поинтересовалась Дуня.
– У Верки? Да у неё тоже ничего, её лучшая корова Незабудка дает 13 килограммов.
Тут Нюша вроде как-то запнулась, но добавила:
– В какие дни её Незабудка обгоняет мою Звезду, только не часто. Но бывает. Да ей Васька помогает.
– Как это помогает, доит, что ли? – удивилась я. Нюша звонко рассмеялась.
– Куда там доит, он к корове-то, поди, боится подойти. Он ей траву несколько раз косил в перелеске, там, где колхоз у нас не косит какой уж год. Так он с разрешения Семёна Семёновича косил и Верке привозил. Вот она и подкармливала своих-то коров. Только это не по правилам. Дай мне больше кормов, и мои больше дадут.
Тут Нюша вдруг рассмеялась и быстро заговорила:
– А я Грише Шубину говорю: вот ты за мной ухаживаешь, а какой мне толк от этого? Василий сено возит Вере, а ты что? А он мне: «Так он на грузовой работает, а я на тракторе. Кто это мне разрешит трактор в лес увести. Ваське легче». А я ему: «Какое мне дело, на чём ты работаешь, ты вот докажи мне, что любишь и ради меня разные загадки отгадаешь». Сказала, да и ушла от него, два дня не разговаривала. Так, мама Паня, смеху-то сколько было! Гришка-то косить не умел. Договорился он с Васькой, и на его грузовой поехали они в лес, стали косить, а Гришка косой и поранился.
– Ну а сено привёз? – спрашиваю её.
– Да, привез. А Гришка, он парень упрямый, отца упросил – тот и научил его косить. Когда трава уже почти вся пожелтела, накосил мне, только я его выгнала.
– Что больно сурово? – осуждающе спросила Дуня.
– А что он народ смешит, – отмахнулась Нюша, перецеловала нас и домой.
– Ну и девка, огонь! – восхищается Дуня. – Она, поди, и впрямь породу новую вывести сможет.
– Деловая, – отвечаю я, а сама думаю: порывиста уж больно, горяча, как бы не сломала себе жизнь. Как закусит удила да помчится, так и не остановишь! И ведь как в воду глядела, да об этом дальше рассказ.
Получила я приглашение, была в их районе на заседании, видела торжество Нюши. Вера, как я поняла, ненамного уступала в работе подруге, но та затмевала её, и Вера оставалась в тени. Скромно сидела в президиуме, не выступала. А Нюша, конечно, выступила. Секретарь райкома партии пожал ей руку, сказал несколько добрых, слов.
В первых рядах сидели рядом Григорий Шубин и Василий Кротов. Ребята повзрослели, приосанились. Гриша был красив – высок, строен, с открытым, серьёзным лицом. Парень он был развитой, приходилось мне с ним разговаривать. Много читал, собирал личную библиотеку. Вася был попроще. Невысокого роста, ширококостный, приземистый, он крепко стоял на земле. Его веснушчатое лицо было простым, добрым, бесхитростным. С Григорием они дружили с детства, в младших классах вместе колошматили Нюшку. Вася хотя и был ниже ростом Григория, но гораздо сильнее его, Григорий более увертливый, в драках с другими мальчишками одолеть их двоих было трудно. Так и росли два парня и две девчушки, росла и их любовь, с годами она крепла у парней, а у девчат… С девчатами было сложнее. Ну да об этом дальше.
Торжество продолжалось. Гриша занял в районном соревновании трактористов шестое место, а Вася среди шофёров – восьмое. Оба были премированы.
После торжественной части я немного побыла на балу. Люблю я вальс «Амурские волны». Любит этот вальс и Нюша. То ли она попросила или еще кто, только начались танцы с этого вальса. Я следила за двумя парами – Нгошей с Григорием и Верой с Василием. Нюша чуть склонила свою красивую голову и слушала, что говорил ей Григорий. Лицо Гриши выражало глубокую нежность, он бережно вёл Нюшу и улыбался.
Танцы были в разгаре, когда я уехала в Саметь. Через несколько дней получила по почте от Нюши их районную газету. На первой странице был Нюшин портрет и почти целиком текст ее выступления на районном собрании победителей соцсоревнования. С газеты на меня смотрело лицо победителя, красивая, гордая Нюша. Красным карандашом она подчеркнула в газете свои слова: «Я счастлива несказанным счастьем, которое может дать только любимый труд. Для меня это творческий труд животновода».
Да, Нюша была счастлива подлинным, настоящим счастьем, которое нужно всегда беречь.
В тот год зимой в области было трудно с кормами. Наш колхоз «12-й Октябрь» сумел заготовить хороший силос, в него пошли и капустный лист, и ботва от свеклы, скосили мы траву со всех обочин, в общем, постарались использовать все, вплоть до соломы, так что стадо наше было обеспечено кормами. Трудно обстояли дела в Нюшином колхозе, там кормов было мало. Нюша просто из себя выходила, кричала, нервничала, ездила в район, область, но от этих хлопот толку было мало. Семён Семёнович уже ни на что не надеялся.
– Во всей области туго с кормами, почему именно вам должны помочь? Не помогут! – так говорил он Нюше. Но та категорически заявила, что этого не может быть.
– Должны помочь! – кричала она. – Я напишу письмо прямо министру сельского хозяйства!
– Так и будет министр твоё письмо читать, – язвил председатель колхоза. – В лучшем случае помощник прочтёт его, да и ушлёт в нашу же область, мол, разберитесь, если нужно, помогите. Посмеются над нами в области, а то ещё и скажут: «Зачем через наши головы пишете министру?» И мысль о письме оставь.
Нюша замолчала на несколько дней, а потом явилась к Семену Семеновичу с просьбой отпустить её на два дня в Кострому по очень серьёзному личному делу.
Что ж, мало ли какие у неё, молодой, личные дела, может, и впрямь очень серьезные, рассудил председатель и отпустил.
А Нюша прямехонько в Москву удрала, явилась в Министерство сельского хозяйства РСФСР и сразу в приёмную министра. Принял её министр, выслушал внимательно, а когда спросил, кто её послал, не председатель ли колхоза, Нюша руками замахала и скороговоркой:
– Ой, ежели он узнает, что я у вас, мне так влетит, он даже писать вам не велел, не только что ехать. Да мне что, лишь бы корма были!
– Так вы, значит, после окончания средней школы в доярки пошли?
– Да, по зову сердца.
– Хорошее у вас сердце, – одобрил министр. – И начали раздаивать коров?
– Да, раздаиваю.
– Кто же вас научил этому делу?
– Да моя октябринская мать, Малинина Прасковья Андреевна. Знаете её?
Тут министр улыбнулся и ответил:
– Знаком с ней. И действительно ваша корова Звезда даёт 14 литров в день вместо 8?
– Правда. А у Веры Маркиной 13 вместо 7. Она тоже раздаивает, её тоже Малинина учила.
– И много у вас после 10-го класса в колхозе осталось молодежи? – интересуется министр.
– 12 человек из 22.
– И работа вам нравится?
– Очень! – воскликнула Нюша. – А как насчет кормов-то?
– Что ж, подумаем. Постараемся помочь, коли вы раздаиваете коров и таких успехов добились. Молодёжи надо помогать. Возвращайтесь в колхоз, а мы тут что-нибудь придумаем.
Нюша встаёт и протягивает министру листок исписанной бумаги.
– А это что?
– Да заявление, просьба моя, чтоб резолюцию наложили, а то ведь и название колхоза забудете.
Засмеялся министр, Нюше руку пожал, пожелал ей успехов в работе, и та отправилась домой в свой колхоз. Пока корма не получили, ничего Семёну Семёновичу, да и никому другому не говорила. Ждала ответа, волновалась, беспокоилась. Неужто забудет министр и не поможет?
В эти тяжёлые дни она опять часто бывала у меня, а я её поругивала и поучала. Приехали они как-то с Верой ко мне и в оба голоса стали сетовать и жаловаться, что нет кормов, надои полетели вниз. А я им в ответ:
– Некоторые животноводы любят говорить: «Корма – это не моё дело. Моё дело – уход и доение, а о кормах пусть председатель колхоза думает и правленцы, это их дело. Дадут корма – будем кормить, не будет кормов – не будет молока. Не наша вина!» Это совершенно неправильно, запомните это, Нюша и Вера. Если вы любите свою работу, если вы преданы ей всей душой, вы не можете, не должны безразлично относиться к такому важнейшему вопросу, как вопрос обеспечения вашей фермы необходимыми кормами. Вы должны вовремя сообщать в правление колхоза, сколько и каких кормов необходимо для фермы, энергично и неустанно следить за тем, чтобы они были всегда. Вы молоды, у вас много сил, энергии, и все вопросы жизни колхоза должны вас кровно интересовать, а уж такой, как корма, всегда волновать и всегда быть в поле вашего зрения. Поняли меня, девушки?
– Конечно, как не понять, – угрюмо отвечает Нюша. Сегодня она особенно зла, Звезда дала мало молока.
– Вот и требуйте, – продолжала я. – Энергично требуйте от председателя колхоза, от правления колхоза, от полеводов большой работы, ответственной по обеспечению скота кормами. Трубите тревогу, но не тогда, когда уже поздно, как сейчас, – кричите не кричите, выходите из себя, а из снега трава не вырастет и председатель колхоза не может дать больше, чем колхоз заготовил. Бейте тревогу, требуйте в самом начале лета, если только увидите, что делается не всё, чтобы вырастить и заготовить достаточно кормов. Возьмите под свой контроль этот важнейший участок общей нашей работы. И ещё хочу вам сказать, хочу ещё раз напомнить: ищите, испытывайте сами свои местные корма, то, что хорошо родится в ваших краях, на ваших землях. Не только требуйте: дайте нам то, заготовьте это, – но и сами работайте по выискиванию таких кормов.
Девчата внимательно слушали меня, хотя лица у них были мрачными, расстроенными. А потом Нюша пропала, нету её и нету. Совсем, думаю, захандрила, дай-ка заеду, если нужно, дух ей подниму.
Мотя была дома одна, мне обрадовалась. Скорее самовар на стол. До чего же я люблю, когда на столе шумит самовар и под его шум пьёшь чай. А чай-то кажется вкуснее из самовара, чем из чайника, скипячённого на газе.
Пили мы чай, и Мотя рассказывала: – Пришли корма. Министр распорядился прислать. Уж Нюша-то танцевала так, что я думала – в избе пол провалится. По ферме-то теперь хозяйкой ходит. Семён Семёнович просто обалдел, когда наряд пришел. Теперь Нюшу чаще всего величает Анной Андреевной. Когда Нюшка в Москву уехала, коров своих на меня оставила. Замучилась я, но Вера помогала. Вот так и доили – сначала своих, а потом вместе с Верой Нюшиных коров. Правда, у неё сейчас много сухостойных. Уж она о них заботится, чисто это дитятки. И скажу я тебе, надои у нас на ферме полезли вверх, а как же – корма! Нюша ликовала, к нам в Саметь не заявлялась. Весной и летом она начала настоящую войну с Семёном Семёновичем и правлением колхоза – требовала особого внимания к работе по заготовке кормов. Комсомольцы выбрали её секретарём их колхозной комсомольской организации и поддерживали своего секретаря во всех ее начинаниях. Вера возглавила «Комсомольский прожектор». По его сигналу не раз приходилось поднимать ряд вопросов на заседаниях правления колхоза. С отчётом о своевременной заготовке кормов Нюша выступала не только у себя в колхозе, но и на районном и даже на областном совещании. Теперь её речь поместили в областной газете. Нюша требовала самого серьёзного, самого пристального внимания к заготовке кормов. За всё лето она ни разу не была у нас в Самети. Приезжала только узнать, убираем ли мы траву косами там, где косилки не берут. Ответила ей, что косим.
– И я говорю, что косите, – нахмурив широкие черные брови, буркнула она. – У нас в колхозе, поди, и кос-то нет.
С этим и уехала. В облисполкоме, когда я встретила Семёна Семёновича, он пожаловался на Нюшу:
– Послушай, Малинина, да уйми ты свою Нюшу. Извела она меня. Ведь заставила в перелеске косить траву, рабочих рук и так не хватает, а тут косами косили. Теперь требует, чтобы мы косили в самом лесу. Черт знает что! Да так шумит, что спасу нет. И комсомольцы ее шумят, в партбюро обратились, в общем, заваруха настоящая.
– Надо, Семен Семенович, косить. В лесу обычно богатая трава. А то, смотрите, опять будет трудно с кормами.
– Косим. Нюша заставила. Партийная организация её поддержала. Да кабы ещё чего-нибудь не выдумала, только и жду. Ну и девка!
Осенью при подведении итогов Нюша по надою молока вышла на одно из первых мест в области. Её портрет был в областной газете, но она так была увлечена работой, что теперь уже не прислала мне номер этой газеты, не до этого было. По-моему, теперь уже не так ее трогали похвалы, как раньше. Её захватил сам труд, его перспективы, те задачи, которые ставила перед нами Родина, наша партия, – борьба за большое молоко.
…Нюша заявилась ко мне неожиданно, да не одна, а вместе с Верой.
У Веры был странный вид – съежилась вся, смотрела в пол, бледная, заплаканная. А Нюша выглядела иначе – вид боевой, рассерженный, она начала сразу:
– Вот, мама Паня, полюбуйтесь на эту красавицу! Бежит из нашего колхоза, свою группу коров бросает и уже не будет вместе со мной бороться за наивысший надой молока.
Вера тяжело-тяжело вздохнула, отвернулась от нас.
– Что стряслось-то, говорите прямо?
– Ну нет уж, я говорить не стану, пусть Верка сама скажет, коли язык у неё повернется. Изменница она, вот кто она такая, изменница!
Вера заплакала – тихо, жалостно, прикрыв глаза ладошками.
– Да в чём дело? – уже с нетерпением спрашиваю девушек.
– Верка, говори! – строго приказала Нюша.
– Замуж выхожу, – прорыдала Вера.
– Ну что же тут такого, зачем же группу бросать, жених, что ли, велит? Я с Василием поговорю (я была уверена, что она выходит замуж за него), это не дело отрывать тебя от работы.
Нюша зло:
– Если бы за Василия, а то нашла жениха в колхозе за тридевять земель, в другой области. – Вера еле слышно прошептала: «В соседней». – Ну и что, что в соседней, всё не наша, – всё так же зло продолжала Нюша. – Уезжает к нему, мама Паня, уезжает! – Тут Вера сильнее заплакала. – Вишь, ей мало мужа шофера, оттолкнула Василия, захотела зоотехника. Вот тебе и Верка, как была дурой, так ей и осталась. Вишь, поманил чужой мужик, она за ним и бежит, все свое бросает. Зачем бросает? Чем ей плох Вася?! На него сейчас и смотреть-то страх, он Верку-дурёху еще со школы любит. Мы его все хорошо знаем, человек верный, а тот, может быть, пьяница горький.
– Не пьёт он, – сквозь слезы сказала Вера.
– Не пь-ё-т! – передразнила её Нюша. – Это пока он женихается, а как женитесь, так и запьёт.
– Кто он такой, откуда? – спрашиваю я Веру.
– Он сам рязанский, – всхлипывая, ответила Вера. – Дмитрий Алексеевич Прохоров.
– Дмитрий Алексеевич? – удивилась я. – Главный зоотехник колхоза имени Ленина?
– Он самый, красавчик, – с раздражением подтвердила Нюша.
– Да это золотой человек, – отвечаю я. – Очень хороший специалист, он работает с нашей костромской породой, его наша зоотехник Лшценко Александра Максимовна хорошо знает. Я тебя, Вера, поздравляю. Прохоров очень хороший человек.
– Хороший! – уже без всхлипывания заговорила Вера. – И ничего я не бросаю, своего дела не оставлю, в колхозе имени Ленина мне дают группу коров, буду работать тоже дояркой. Я свою работу люблю и от неё не отказываюсь, и Мите очень нравится, что я хочу добиваться наивысших надоев молока. Мы будем работать вместе, уже все обговорили. А Нюша злится, потому что мы будем уже не вместе работать, а я в другом колхозе и в другой области буду с ней соревноваться. И зачем она на меня кричит и злится? Я не изменяю своему слову, что дала в школе на выпускном и на районном совещании. За что она меня совестит и стыдит?
– А зачем Ваське отказала? Зачем свой родной колхоз бросаешь?
Тут в разговор вмешалась Дуня:
– А ты её, озорную-то, и не слушай. Чего ревёшь-то? Не силком же замуж идешь, по сердечной склонности, верно говорю?
– По сердечной, – подтверждает Вера.
– А где познакомились? – продолжала допрашивать Дуня.
– В Москве, на ВДНХ. Мы с Нюшей тогда были награждены Малой серебряной медалью, Митя – Большой золотой. Ну, разговорились мы тогда, рассказали ему про наши группы коров, про надои, про то, что добиваемся высоких надоев. Рассказали, как Нюша к министру ездила за кормами, он всё смеялся, а потом и спрашивает, можно ли к нам приехать, посмотреть наших коров и как мы работаем. И приехал. Я думала – к Нюше, она вон какая красивая. А он подошел к ней, поздоровался, пришел вместе с Семёном Семёновичем. Тот его знает. А потом подошёл ко мне, да всю дойку около меня и простоял. Начал он в гости к Семёну Семёновичу приезжать и обязательно к нам домой зайдёт, да так на весь вечер и останется. Ну и вот… предложение сделал.
– Любишь его? – спрашиваю Веру.
– Очень! – прямо ответила девушка. Обняла я Веру, расцеловала, а Нюше говорю:
– Зря ты на неё гневаешься. Наша ли область, соседняя ли, дальняя ли – все они наша Родина, Советский Союз. И где бы мы ни работали, где бы ни добивались отличных результатов – всё для своего народа, всё для Родины.
Нюша молчала, только губы покусывала да недружелюбно поглядывала на свою подружку.
Свадьбу сыграли в их колхозе. Собрались чуть не все колхозники, песен сколько было, танцев! Очень веселая свадьба получилась. Нюша забыла свою обиду и весело отплясывала с Гришей Шубиным, то и дело крича: «Горько! Горько! Хорошо!..»
Уехала Вера. Нюша о ней очень скучала. А мне сказала:
– Вызвала я Веру на соцсоревнование. Скоро поеду к ней.
Дружба их не прерывалась. Колхоз имени Ленина был недалеко от Нюшиного колхоза, так что подружки довольно часто встречались.
…Исполнился Нюше 21 год. Три года она уже работала дояркой, и слава о её работе уже перешагнула через границы нашей Костромской области. О ней несколько раз писали в центральной печати, а в газете «Сельская жизнь» была помещена фотография – Нюша со своими коровами – и дан очерк о ней. Журналист, видимо, владел пером хорошо, интересно написал о молодой доярке. Читаешь очерк и будто видишь нашу озорную, буйную Нюшу, решившую стать лучшей дояркой России и добиться наивысшего удоя молока.
Дело шло к осени, но день ещё был долог. Когда совсем стемнело, приехал ко мне домой в Саметь Григорий Шубин. Он и раньше бывал у меня, но только с Нюшей. А тут приехал один. Думаю, что случилось? И Дуня удивилась, та по своей простоте сразу спросила:
– Ты чего явился один? А Нюша где?
Григорий что-то неясное буркнул, неуклюже сел на стул. Сидел долго молча, наверно, не знал, с чего начать. Дуня подождала немного и опять:
– Чего молчишь-то, видать, по делу приехал, так чего время тянешь?
Григорий бросил на неё беспокойный взгляд, откашлялся и вдруг неожиданно заявил:
– Ну я пошёл, – и встал было со стула. Я его остановила:
– Чего торопишься, коли приехал с делом, зачем убегаешь? Или раздумал говорить?
– Да, я хотел о том вертопрахе поговорить, что из Горького приехал. И зачем его черти принесли к нам?
– Это о ком же?
– Да тот, что к тётке Авдотье приехал. Был он у вас с Нюшей, приводила она его.
И я сразу вспомнила парня, что приехал из Горького. Два раза он был у нас с Нюшей.
– Это Константин, что ли? – спрашивает Дуня.
– Тот самый.
Дуня напрямик:
– Дуралей какой-то. Совсем под девку обрядился. Глядеть срам один, да и только.
Дуня была права, Костя мне тоже очень не понравился. Нужно правду сказать, парень он красивый, лицо пригожее, прямой нос, большие карие глаза, волосы красивые, золотой чуб спадает на высокий гладкий лоб. Только глаза нахальные, дерзкие, взгляд самодовольный, красивые губы то и дело складывались в презрительную гримасу. Одет по моде – джинсы узкие, вроде даже в заплатах. Но больше всего мне отвратительна была его улыбка – вызывающая, высокомерная, насмешливая.
И этакий франт покорил всех девчат Нюшиного колхоза, многим и нашим саметским девчатам он понравился. Все меня спрашивали: где это Нюша такого подцепила? (Вот, мол, девке везет!)
Меня всю передернуло, когда я увидела, как он нахально, самодовольно погладил Нюшу по спине, а та ничего, смеётся. Григорию за такую вольность сразу же по морде дала бы. Дуня тогда не вытерпела, спросила Нюшу:
– Чего это он тебя при всех гладит, мода, что ли, такая у них там в Горьком?
Костя рассмеялся и назидательным тоном ответил:
– Мода, бабуля. А у вас при царе Горохе не было её? И посейчас у вас в Чухломе запрещается так, бабуля?
– У нас Саметь, а не Чухлома, молодой человек, – ответила я этому нахалу. – Впрочем, Саметь да и нынешняя Чухлома теперь мало чем отличаются от города, только нахалов, поди, поменьше и приличие знают. И вам бы знать не мешало.
Нюша заступилась за Константина:
– Что это вы, мама Паня, на что рассердились, ведь он шутит! Он над нами смеётся, а мы над ним. Парижанин какой нашелся, сам, видать, вчера из Чухломы. Правильно говорю?
– Я из Горького, – самодовольно заявил Костя, – а Горький ненамного меньше Москвы и Ленинграда. Мы как столичные.
А потом Константин понял, что разговор принимает невыгодный для него оборот, и решил сменить тему – заговорил о своем заводе, на котором он работал. Рассказывал он о Сормовском, видать, его любил и работу свою уважал, наверно, работник был неплохой.
Когда пришел к нам второй раз с Нюшей, держался уже скромнее, разговор вёл серьёзный, рассказывал о своих товарищах по работе. По тому, как он представлял, выходило, что ребята стоящие – они увлекались работой, охотой и рыбной ловлей. Любил рыбную ловлю и Костя, он интересно, с юморком пересказывал различные истории. Разговор он вёл искусно, и Нюша с восхищением слушала его, то и дело взглядывая на меня, и взгляд её как бы говорил: «Вон он какой, а вы им недовольны».
Но, слушая Константина, я всё время испытывала такое ощущение, что это не подлинный Константин, в действительности он совсем другой, циничный и развязный. Тяжело и обидно мне стало за Нюшу.
И вот Григорий заговорил об этом Косте:
– Прасковья Андреевна, вы меня правильно поймите, не потому я говорю, что хочу Анну от Кости отбить, а потому, что люблю её и вижу, что погубит он её, погубит! Сердце кровью у меня обливается, как подумаю о том, что Анна свяжет свою судьбу с ним! Он же нахал, каких свет ещё не видывал, он только себя любит, жестокий он человек!
– Постой, постой, – удивляюсь я, – да о чём ты говоришь?
– Да о том, что дело у них к свадьбе идёт.
– Что-о-о? — испугалась я. – Как к свадьбе, да не может этого быть!
– Мне её подружка сказала сегодня утром, после дойки прибежала и сообщила: Нюша за Костю выходит замуж. Вот я и решил всё вам рассказать. Днем-то я не мог приехать, вот сейчас и прибыл. Она, Анна-то, вас слушается, вы поговорите с ней, глаза-то ей откройте на того нахала.
– А ты сам что, в кусты прячешься? – спросила я его.
– Зачем прячусь, я давеча с ней говорил, только она меня прогнала, говорит: это в тебе ревность кипит, иди, мол, подумай и сравни себя с ним. Мама Паня, едем к нам!
– Да когда, ночь-то на дворе!
– Она сейчас дойку кончит, домой прибежит, – настаивал Григорий.
У меня у самой душа заболела, ведь Нюша мне как дочь родная, привязалась я к ней, люблю её. Это моя надежда, мечты мои. Так я в Нюше видела свою последовательницу. Наскоро оделась, и мы поехали. Григория подвез в Саметь его дружок Василий, обещал и меня привезти обратно.
Всю дорогу молчали, только Вася с горечью сказал:
– Одна девка сплоховала, теперь вторая задурила. Ему никто не ответил, только я подумала, что не очень-то сплоховала Вера – и делу своему не изменила, отлично трудится, и муж у неё человек серьёзный, и одними интересами живут. Конечно, Васю жалко, только своё счастье он ещё найдет, в этом я не сомневалась, парень он хороший.
Когда мы приехали к Нюше, у неё был Константин. Как петух вертелся около неё, смеялся, веселился. Мотя в кухне горшками да кастрюлями шумела, а Нюша веселая, какая-то необычная, сразу мне:
– Мама Паня, выхожу замуж за Константина Ивановича, уезжаю с ним в Горький.
Я не успела ничего ответить, как приехали Вера с мужем Дмитрием.
– И вы явились, поди, меня увещевать, – не очень-то любезно встретила их Нюша. – Только я свою голову имею и по своему разумению живу.
– Ругайся не ругайся, – спокойно отвечает Вера, – только говорить я всё равно буду. И Митя тоже.
– А мне всё равно, что вы скажете, – отвечает Нюша и гордо вскидывает свою красивую голову.
– Зря ты нас обижаешь. Я хочу тебе только сказать, что ты позоришь себя, – сказала Вера, и я впервые увидела у неё такие решительные и твердые глаза. А она продолжала: – Ты же изменила своей клятве, которую давала не шепотом мне на ухо, а на встрече, на которой тогда собрались девчата и парни со всего района. А что ты говорила на собрании победителей соцсоревнования района, а потом области? Ты только вспомни, не отворачивайся, не гони от себя воспоминания. Ведь твоя речь была напечатана в областной газете. А что о тебе писали? О тебе писали: берите пример с Ани Костровой – окончила с отличием школу, пошла по велению сердца работать дояркой и в своей профессии нашла подлинное счастье, ибо в этой работе видит прежде всего творческое начало. А под твоим портретом были написаны слова: «Я из родного села не уеду никуда, потому что нашла в нем своё настоящее счастье». Значит, ты врала? Все это была ложь, только чтобы покрасоваться, выйти вперед? А я верила тебе, понимаешь, верила, ты для меня была идеалом. Нюша, одумайся! Прошу тебя!
И вдруг Нюша расплакалась. Её гордая, красивая голова поникла, она бросилась ко мне, прижалась и, плача и рыдая, кричала:
– А я люблю его, люблю, весь свет ничто для меня без него.
Костя подошел к Вере, лицо его было гневным, глава грозно смотрели на неё:
– Уходите, не разбивайте нашего счастья, сейчас же уходите, не то я выброшу вас вон!
И тут вдруг к Дмитрию подошел Григорий и тихо, но с силой сказал:
– Что говорить-то, любит она его. Значит, такая её судьба. И её пожалеть надо, трудно ей, а любовь всё равно возьмет своё. Уедет она, никого не послушает, так зачем сердце ей разбивать? Пошли, Прасковья Андреевна, вас Вася отвезёт, он в машине.
Взял он под руку Дмитрия, и вышли они. Вера заплакала, ладонями размазала слезы по лицу и говорит:
– Я тоже ухожу, Нюша, на свадьбу нас не жди. Не придём. Я что тебе говорила, когда ты ко мне приехала да рассказала о предложении Константина? Коли любит он тебя, пусть в деревню переезжает, механики и здесь очень нужны. Он же завод свой не любит, ему все равно, на каком быть, вот и пусть с тобой здесь и останется. И ты не смогла его уговорить! Да не любит он тебя по-настоящему, а ты как собачонка за ним бежишь! Эх, ты! Мне стыдно за тебя. На всю область видная, а теперь пойдут сплетни: вот молодежь какая, расхвастаются, а потом в кусты, бегут, ищут, где послаще. Предатель ты предатель! Себя предала, своё дело предала. Я не такая, как ты, и походить на тебя теперь не хочу. Нет для меня больше Нюши, нет! Прощай! – И она, рыдая, выбежала из дома.
В это время вошла в комнату тетка Агафья, с удивлением спросила:
– Что это Вера выбежала как оглашенная? – Потом глянула на плачущую Нюшу, на взъерошенного Константина и добавила: – Никак с Нюшей сцепились? – И, обращаясь к племяннице, уже сердито: – А ты дурь-то из головы выбрось, едешь незнамо зачем в Горький. Ты же здеся царевна, ты же лучшая доярка, сама всегда хвасталась – я животновод! Хотела новую породу крупного рогатого скота вывести, а в городе кто ты? Да никто! Рехнулась, что ли, все бросать!
– Вы бы, тетка Агафья, помолчали, – зло остановил её Константин. – Без вас все уже решено.
– А что решено-то? – взбеленилась тетка Агафья. – Скажи ты мне, парень, вот что: любил бы Нюшу по-настоящему, в деревню нашу бы переехал, стал бы тоже знатным человеком. Зачем Нюшу увозишь, от хорошего дела отрываешь? Не любишь ты её, вот что я тебе скажу. Любишь – переезжай сюда, и весь сказ тут.
Константин засмеялся:
– Ну вы, тетка Агафья, скажете! Да кто это из города да в деревню переезжает? Никто! Ни единая душа!
– Никто? – отвечаю я. – Ошибаешься, даже очень мпого, особенно в последнее время.
– Переезжают… Не верю я! – отвечает Константин. – Назовите хотя бы одного.
– Пожалуйста, вот назову я тебе Александру Максимовну Лищенко. Она зоотехник, теперь Герой Социалистического Труда, заслуженный зоотехник РСФСР, приехала к нам из города Костромы и вот уже 25 лет работает в нашем колхозе.
– Это правда, – всхлипывая, говорит Нюша. – Тётя Саша и сейчас работает в колхозе. Ох, как она меня ругала, не пущу, говорит, тебя в Горький. Не пущу, а потом и заплакала.
– Аннушка, не слушай ты их, мы с тобой заживём хорошо, душа в душу, и Горький тебе понравится. Вот честное слово тебе даю! Не плачь! – И Костя оторвал Нюшу от меня, обнял и что-то зашептал на ухо.
Уезжая, я сказала Нюше, когда она вышла проводить меня:
– Я тебе скажу только одно: вспомни наш ночной разговор, когда выбирала ты себе дорогу в жизни. Все вспомни!..
…Свадьбу Нюши с Константином сыграли в Горьком. Поняла Нюша, что лучшие её друзья не приедут к ней на свадьбу, – ни Вера с Дмитрием, ни Василий, ни Александра Максимовна Лищенко. Испугалась она этого, гордость её страдала, и потому решила отпраздновать свадьбу в чужом городе.
Мотя, тётка Агафья и мы с Дуней были на этой свадьбе. И всё мне казалось, что навеки теряю я свою любимицу. Всё вспоминала я почему-то горестные слова Веры, сказанные Нюше: «Предатель ты, предатель! Себя предала, свое дело предала». Невесело мне было на свадьбе. Тоскливо!