|
В жизни своей я всегда уделяла много внимания молодёжи, я люблю её, вижу в ней достойных преемников великих свершений отцов и матерей.
Наши юноши и девушки, как и подлинные герои, успешно работают на грандиозных стройках Родины. Много их трудится, и в сельском хозяйстве нашей нечернозёмной полосы. И в претворении в жизнь Продовольственной программы, принятой в 1982 году, молодежи отводится огромная роль.
Есть пословица: «Если бы молодость знала, если бы старость могла». Очень верная эта пословица. У меня богатый опыт работы в сельском хозяйстве, но мне уже много-много, почти восемьдесят лет, ушли от меня былая сила, задор и энергия.
И хочется мне передать вам, дорогие мои девушки и юноши, весь свой опыт, все свои наблюдения над жизнью.
Хочется предостеречь вас от ваших возможных ошибок. Тяжёл удел тех, кто прошёл мимо своего призвания, мимо того труда, который мог бы дать огромное внутреннее удовлетворение, как тяжёл удел тех, кто прошёл мимо своей большой любви, мимо того человека, который дал бы подлинное, настоящее счастье.
И моё огромное желание поговорить с вами вылилось в эту повесть. В ней я решила рассказать вам, какое огромное счастье давал мне мой труд в сельском хозяйстве, что привлекало меня в нём. Я решила рассказать вам о моей любимице Нюше, которая наделала много ошибок и чуть было не погубила свою жизнь.
Не сердитесь на меня, дорогие юноши и девушки, если скажу, что многие из вас не хотят и не умеют воспользоваться советом и опытом старших. Вы порой не замечаете подлинных героев, живущих рядом с вами, они примелькались вам, и вы отмахиваетесь от них. Вы даже сердитесь иной раз, когда эти люди, умудрённые жизнью, хотят вам помочь в решении сложных вопросов.
Вот и Нюша пренебрегала советом окружающих её людей. А ведь это были такие чудесные люди, беззаветные труженики: её названая мать Мотя, тетя Агафья, Герой Социалистического Труда Александра Максимовна Лищенко… Нет, не послушала их Нюша, хотя горячо любила и уважала их.
И я решила, коли мы ведём с вами разговор о жизни, о труде, о любви, рассказать вам поподробнее и о тете Шуре – Александре Максимовне Лищенко. Подумайте и сравните сами две жизни, две судьбы – Нюши и тети Шуры.
Александра Максимовна едет из города в деревню, потому что там она может заниматься любимым делом. Нюша же из деревни едет в город, едет за призрачным счастьем. Да-да, за призрачным, разве знала она хорошо Константина? Меньше месяца была с ним знакома и тут же решила бросить любимое дело, любимый дом, товарищей, бросить всё, что так дорого было её сердцу.
Подумайте над жизнью Александры Максимовны и сами решите, должна ли была Нюша серьёзнее, вдумчивее отнестись к её словам, её советам.
Я решила рассказать вам и о ещё одном человеке – заместителе директора по производственному обучению Шунгенской средней школы Швелевой Вере Ивановне, отдающей все свои силы на то, чтобы ученики могли пойти по правильной дороге, выбрать профессию на всю жизнь. Прочтите о ней и задумайтесь: достаточно ли серьёзно относитесь вы к своим наставникам, таким, как Швелева.
Я расскажу вам в этой главе и об ученических про¬изводственных бригадах в Шунгенской школе. Мимо всего этого прошла Нюша. И в этом была её беда.
…Все утро провела на молочной ферме. Смотрела, как доярки делают массаж, чистят коров, пролистала журналы надоев. После дойки провела в красном уголке совещание с доярками по итогам соцсоревнования, указала на ряд ошибок, недоделок. Потом была на звероферме. И здесь провела заседание с её работниками. Съездила в поле. Полеводы хорошо работают, на семенниках ни одной сорной травинки. В поле пробыла долго, затем поехала в Кострому, в обком партии, я член обкома. Возвращалась поздно, нам в Саметь из Костромы ехать мимо деревни Шунги, она в четырех километрах от Самети. В Шунге и живёт наш старший зоотехник Александра Максимовна Лищенко. Решила заехать к ней.
Шура, увидя меня, обрадовалась, засуетилась. Приветливый она человек. Среднего роста, с круглым мягким лицом, с небольшими серыми глазами, всегда приветливыми, она как-то располагала к себе людей. Была она у нас и секретарём партийной организации колхоза. Будучи человеком любящим, мягким, умела, однако, строго спросить с любого работника, пользовалась большим уважением среди колхозников и слыла человеком особой честности и трудолюбия.
Провела она меня к себе в горницу, а за столом, уставленным разными деревенскими угощениями, сидела Beра со своим мужем Дмитрием.
– Ой, Прасковья Андреевна, как же мы вам рады, мы как-то заезжали к вам, да вас не было дома, – заговорила Вера. – Разве вас поймаешь! А мы к тёте Шуре за советом. Ведем серьезную племенную работу у себя в колхозе, у нас по сравнению с прошлым годом по надоям молока плюс 600–800 граммов. Неплохо, да?
– Неплохо, – отвечаю, – но можно и большего добиться.
И тут пошёл между нами серьезный разговор о рационе, режиме коров и нетелей, о круглосуточной пастьбе, разговор, который крепко всех нас интересовал.
Вера сильно изменилась. Окрепла, похорошела. Работала увлечённо, в свой труд была просто влюблена. За достижения в надоях она была уже награждена орденом Трудовой Славы. Вера искренне, открыто гордилась этой наградой. У них с Дмитрием был уже сынок Аркаша, и Вера уверенно говорила, что он станет сельским механизатором.
Работала она много и на ферме и дома, любила уют, хорошо накормить «своих мужчин», и хотя была очень занята, но все делала спокойно, с охотой, с любовью.
Вера спросила, не слыхала ли я что-нибудь о Нюше, сама она ничего о ней не знала, написала ей три письма, никакого ответа.
– И мне она не пишет. Видать, не до нас, – отвечаю я.
Милое лицо Веры омрачилось, и она сказала с какой-то грустной уверенностью:
– Я думаю, ей плохо живётся. Если было бы у неё все хорошо, она бы уже написала. А коли молчит, знать, невесело ей. Какую же глупость сделала она, что уехала из дома!
– А ежели любовь? – сказал Дмитрий.
– Да какая там у Анны любовь! – отмахнулась Вера. – Просто сама себе его сфантазировала, каким-то рыцарем сделала, помчалась за ним. Не нравился мне Константин, франт какой-то напыщенный.
Мы еще немного поговорили, и они уехали. И вдруг Шура мне говорит:
– Я маленькое письмецо получила от Нюшеньки, уж очень печальное оно.
Она достала его и дала мне прочесть. Нюша писала: «Дорогая, милая тетя Шура! Когда мне грустно, я вспоминаю, как рассказывали вы мне о своей жизни. Всё, всё я помню, тетя Шура. Почему тогда не задумалась над вашим рассказом? Тётя Шура, я вас очень люблю. Нюша».
– Да, письмо тоскливое, – сказала я, – трогательное и тоскливое. А мне не пишет (я тогда еще не имела того письма, о котором говорила в начале моих воспоминаний) . Вера права, коли жилось бы ей хорошо, она кричала бы об этом на весь мир. Чувствую, худо ей.
И стали мы вспоминать, какой же задорной и горячей девчонкой была Нюша, упрямой и самолюбивой.
– Помню я, прибежала она ко мне возбужденная, радостная и с порога уже кричит:
– Тетя Шура, уезжаю в Горький, замуж выхожу за Константина. Костеньку!
Я так и обомлела, опустилась на диван, да и говорю: – Расскажи толком, что к чему, зачем уезжаешь, свое любимое дело бросаешь. Опомнись, Нюшенька!
Она села на диван, обняла меня, на плечо голову положила, зажмурилась и говорит, да так мечтательно:
– Люблю я его, тетя Шура, ой, как люблю. А уж как меня любит! «Вы для меня – жизнь! Без вас, Анна, весь свет для меня меркнет! Вы мое счастье. Без вас, Анна, я умру!» Так и говорит.
– Хорошо, – отвечаю ей, – если он тебя так любит, пусть и переезжает к нам в деревню.
– Как переезжает? – воскликнула Нюша. – А завод?
– Что он, очень любит завод? Так же, как ты свою ферму?
Тут вроде тень пробежала по лицу Нюши. Она встала с дивана и принялась ходить по комнате. Долго молчала, потом сказала:
– Нет, видать, завод он не очень любит. Он уже на неделю опаздывает на работу. Я говорю ему: поезжай, я приеду к тебе. А то ещё за прогулы уволят. А он очень просто ответил: «Уволят, наплевать, на другой завод устроюсь, не всё ли равно, где вкалывать. Слесарь я завидный, меня всюду возьмут».
А я ей:
– Вот видишь, завод он не любит, значит, его ничто не держит в Горьком. А ты любишь ферму. Он у нас в колхозе может найти работу по специальности.
И вдруг, вижу я, Паня, у неё на глазах слезы, и говорит она упавшим голосом:
– Не поедет он в деревню. Это точно. Не поедет.
И так мне, Паня, стало жалко Нюшу, доверчивая она. Ишь чем покорил – комплимент скажет, пылкую любовь разыграет, совсем как в кинокартине. Не думаю, чтобы Нюша нашла в нем товарища. Вот знаешь, Паня, как начну думать о Нюше, так и вспоминаю, как мы с ней в поле ходили. Как-то была она у меня, и пошли мы с ней вместе к нашему стаду. Шли лугом, раннее лето было, трава большая, сочная и душистая, полевые цветы вокруг. И видела бы ты Нюшу – уж она и побежит, и в траве поваляется, к березе, молоденькой и тоненькой, подбежит, обнимет и смеётся, радуется. Не городской она житель, захиреет без нашего простора, без полей, лугов, без живой природы, не примет её душа каменного города, нет, не примет! И работу по душе не найдет там, а просто домохозяйкой не сможет она быть. Активная у неё душа, коллективный она человек.
Когда сказала, что за Костю замуж идёт, смотрела я, Паня, на Нюшу и думала, что бы ей такое сказать, что бы заставить ее по-другому, иначе посмотреть на свой поступок. И решила рассказать ей о своей жизни, потому что так же, как и я, любит она живую природу. Хоть и разные мы с ней, а вот души наши близки, родственны.
Знаешь, Паня, мало кому я так откровенно рассказывала о своей жизни, разве только тебе говорила, даже письма Ванины с фронта показала ей, большое впечатление они на неё произвели.
Слушала она меня внимательно, и, видимо, дорого и понятно было её душе все, о чем я поведала.
А я всё рассказывала и рассказывала, и казалось мне, что закралось в душу Нюшину сомнение: правильно ли сделает, если уедет с Константином в Горький?
Кончила я рассказывать, Нюша долго молчала, а потом распрощалась, так и ушла, ничего больше не сказав.
Перед отъездом забежала ко мне, да не застала дома, оставила записку: «Тетя Шура! Может быть, я и делаю ошибку, но иначе не могу. Спасибо. Нюша».
После свадьбы ни единой весточки из Горького не присылала. Это первое письмо.
…Ехала я в Саметь и все думала о рассказе Александры Максимовны. Безусловно, её жизнь сильно тронула Нюшу, многое их роднит. Судьба тёти Шуры может быть примером не только для Нюши, но и для всей молодежи.
Александра Максимовна – мой ближайший друг, мой единомышленник. Как и я, она крепко привязана к нашему хозяйству, любит наш колхоз «12-й Октябрь», сколько мы пережили вместе и горестей и радостей! Я знаю всю ее жизнь и расскажу о ней так, как слыхала от самой Александры Максимовны, расскажу немного и о том, как работали мы вместе.
Родилась Шура в 1918 году в селе Чернозерье Пензенской области. Когда только начали организовывать колхозы, ее отец, Максим Степанович, со всей своей большой семьей одним из первых вступил в колхоз. Работал механизатором, но был мастером на все руки, любил столярничать. Бывало, пойдёт в лес, выберет подходящее дерево, срубит его и по ночам плотничает, стругает. Особенно любил делать балалайки. Как начнёт мастерить их, увлечется и чуть не до утра проработает. А ежели балалайка хорошо удавалась, звучная, отец не мог нарадоваться, сам поиграет да всем сыновьям приказывает играть. Те играли, а отец подопрёт кулаком голову, да и слушает затаившись, и такое блаженство на лице у него, что всем хорошо станет.
Сыновей у него было много: старший Михаил, за ним Николай, Никита, Алексей, да и дочек Бог ему послал щедро – Дарью, Анну, Марию, Александру да Настю. Итого девять детей. А всех ведь надо накормить, одеть. Отец много работал, но, казалось, никогда не уставал, ни разу дети не слыхали, чтобы отец их на что-нибудь жаловался или остался бы чем-нибудь недоволен. С детьми всегда был приветлив, ласков, но с самого раннего детства приучал к труду.
Чтобы хоть как-нибудь сводить концы с концами, сам смастерил домашний инкубатор для разведения гусей. Выводила семья гусят, за маленькими гусятками дети присматривали, а как подрастет птица, сдавали в колхоз.
Женился Максим Степанович по глубокой любви, невесту Танго, Татьяну Ивановну, взял из бедной семьи. Девушка была доброй души. Невысокого роста, худенькая, она имела не сильный, но приятный голос, задушевно пела старинные русские песни.
Бывало, Максим Степанович сидит, стругает, а рядом Татьяна Ивановна шитьем занимается и поёт, негромко так, душевно. Максим слушает и, пока она поёт, всё улыбается мягкой улыбкой, которая притаилась в его пышных усах.
Жил Максим Степанович с женой душа в душу. Татьяна Ивановна всегда стремилась объединить всю свою большую семью, чтобы жили дружно, в согласии. И сама была работящей, старательной. Работала она с самого раннего часа, а спать ложилась последней. Помимо работы в полеводстве и своей домашней, пекла ещё хлеб для тракторных бригад.
Была у них русская печь, и имела Татьяна Ивановна большую квашню, в которой месила тесто. Никто из детей не видел, как мать печь разжигала, топила, как пекла хлеб, как большой деревянной лопатой вынимала из печи румяные, с розовой корочкой караваи, укладывая их на лавку и прикрывая полотенцем. Когда просыпались дети, в избе чудесно пахло свежеиспечённым хлебом. А мать уже успела подоить корову, выгнать на улицу, где она с другими важно шла к пастуху, а с ним на пастбище.
Кончит все дела Татьяна Ивановна – и в поле работать – полоть, окучивать или косить траву, что придётся. Ни от какой работы она не отказывалась. И когда на ферме не хватало доярок, её посылали доить коров, и она беспрекословно подчинялась приказу.
В такой дружной, трудолюбивой атмосфере и росла Шура.
Все дети в этой семье работали: старшие вместе с родителями сеяли, жали, молотили хлеба, младшие ухаживали за домашней скотиной, кормили корову, овец, растили телят, пасли гусей.
Шура любила скот и всякую животину, будь то лошадь или корова, собака Шарик или кошка Мурка.
Когда подросла, вместе с матерью и двумя старшими сёстрами, Дашей и Нюрой, которые работали, как и мать, доярками, бегала на молочную ферму смотреть, как доят коров.
Вот о том, как в детстве любила Шура ферму, как рано сама стала доить коров, не раз рассказывала она маленькой Нюше. Не под влиянием ли этих рассказов стала девочка бегать с Мотей на ферму?
Александре Максимовне, когда она работала в Костромском госплемрассаднике крупного рогатого скота участковым зоотехником Заречной зоны, приходилось бывать в колхозе, в котором жила Мотя, и там она подружилась с матерью Нюши, Надей. Шура быстро привязалась к Наде, а та часто бывала у неё в Костроме, иной раз и заночует. А потом, когда Надя умерла и Нюша ещё маленьким ребёнком сильно заболела воспалением легких, её положили в костромскую детскую больницу. Шура навещала её, носила гостинцы и крепко полюбила девочку.
Маленькие дети особенно чувствуют доброту, и Нюша тоже полюбила Шуру как родную, называла тётей Шурочкой.
Родители Шуры были людьми не большой грамотности. Татьяна Ивановна окончила в школе только первую ступень, которая включала тогда четыре класса, а Максим Степанович – шесть классов и курсы трактористов. Но оба хотели, чтобы дети их учились, и, хотя материально жилось трудно, всем сумели дать образование.
Шура с большим желанием пошла в школу и там, повторяя свою мать, Татьяну Ивановну, стремилась, чтобы все в классе жили дружно, весело. Вскоре она стала любимицей одноклассников, её первую приглашали в круг, когда дети играли, в старшем классе выбрали в ДСУ – детское самоуправление, и в хоре она была запевалой.
Шура и её подруги особенно любили, когда их, учеников 5–7-х классов, увозили за восемь километров от деревни на так называемое девятое поле на сельскохозяйственные работы. Жили ученики на полевом стане, там же их кормили, а они пололи просо, окучивали картошку, помогали женщинам на жатве – те вязали снопы, а девчата и парнишки складывали их в крестцы. Разгоралось у них соревнование, кто больше сложит, и так азартно соревновались, что, бывало, ночью, коли она светлая, оставались в поле складывать крестцы. А днём, в перерывы, бегали на речку купаться и загорать. Были у них качели, чуть «не самого неба касались», катались на них и в одиночку и парами. Любили ученики свое девятое поле, работали с охотой, и за работу начисляли им трудодни, и каждый стремился заработать их побольше.
Дома Шуру хвалили, говорили ей: «Вот молодец, сколько трудодней привезла, семье все подмога». Та очень гордилась этой родительской похвалой.
А осенью учеников возили в лес собирать желуди на корм свиньям. Любила Шура осенний лес – листья у деревьев красные, желтые, зеленые, а под ногами шуршит уже сухой лист.
А ещё любила Шура бегать на конюшню. У нее была любимая лошадь, кобыла Ромашка, красивая лошадь, чёрная, со звездочкой на лбу и большими умными глазами. Вместе с ребятами ездила она на Ромашке купать лошадей в речке – вот была радость! Ромашка знала Шуру, отличала её от других детей, частенько встречала девочку веселым ржанием.
Когда однажды в классе спросили – это было уже в седьмом, кто кем хочет быть, Шура, не задумываясь, ответила, что будет зоотехником. Дома поощряли это её желание, и по окончании семилетки поехала Шура в Мокшанский райцентр держать экзамены в сельскохозяйственный техникум.
Райцентр находился от их колхоза «Всходы коммунизма» за 25 километров. Повёз её отец, Максим Степанович. Он старательно, с любовью уложил сено в тарантас, чтобы лучше было ехать, уложил вещи дочери, небольшой деревянный чемоданчик и мешочек с провизией. Мать напекла ей разных плюшек и ватрушек, положила три буханки хлеба, вареной картошки, свиного сала, яичек. Укладывала и все приговаривала:
– Ты, Шурёнок, не голодай, если попадешь в техникум, отец тебе привезет и картошки и сальца.
Отец дорогой тоже наставлял дочь:
– Ты не робей, в школе училась хорошо и там сдашь. Как вопрос получишь, сразу не тараторь, подумай сначала, чтобы правильно было. Говори ясно, серьёзно.
Когда прощался, голос его вроде дрогнул:
– Ну вот, теперь и ты из дома уехала. Первым был Михаил, тот почти и не пишет, некогда, видать. За ним Николай уехал и сестры твои Даша, Нюра, эти хоть почаще письма шлют. Мать скучает, не забывай нас и учись, дочка, учись… – А потом поцеловал дочь да и в обратный путь.
Ребят понаехало много, жили в одном общежитии, все волновались, боялись экзаменов. Когда две девочки из комнаты Шуры провалились на первом же экзамене, Шура решила: «Срежусь, на ферму пойду дояркой». И вот с этой мыслью уже спокойно ходила на экзамены и сдала всё. Ее приняли.
Рядом с техникумом находилось их общежитие, поместили её в комнату на 10 человек, девчата из самых различных совхозов и колхозов. Все любили свои деревни, хозяйства, скот. И все десять девушек жили очень дружно, но Шура особенно дружила с Раей Толковой и Надей Домниной. Все трое отлично учились.
И вот как-то Надя Домнина спросила Шуру:
– Тебе нравится Гриша Карпов?
– Кто это? – удивилась Шура.
– Как, ты не знаешь его? На курс старше нас, тоже на зоотехническом. А он с тебя глаз не сводит.
– Выдумываешь!
– Вот еще – выдумываю! Он меня даже спросил, как тебя зовут.
– И сказала?
– Сказала. Ну раз спрашивает. Я тебе его покажу. И показала в переменку между занятиями высокого темноволосого парня. Он что-то говорил стоявшему рядом с ним парню, а сам смотрел на Шуру. Смотрел пристально, чтобы заметила.
Шура смутилась. И вот с той поры стала она замечать, что вроде он за ней ходит, всё она на него натыкалась. А подойти сам, видать, стеснялся. А потом как-то подошел к ней и сунул в руку маленькую бумажку. И опять Шура смутилась, записочку спрятала. А вечером в общежитии тайком развернула её и прочитала: «Я хотел бы с вами познакомиться. Григорий».
Тут Шура испугалась, а чего, и сама не знала. А на следующий день как увидела Григория, так и бежать от него. И сердце заколотилось так, будто хотело из груди выскочить.
Когда легли спать, свет потушили, девчата быстро заснули, а к ней всё сон не шел. Вдруг стыдно стало, почему это она от него убежала. Полночи промаялась.
И когда через несколько дней встретилась с ним на улице, уже не убежала. Поздоровались они, и Григорий спрашивает:
– Можно, я с вами пойду?
– Идите, улица не заказана, – сказала и тут же устыдилась, подумала, зачем так грубо. И чтобы загладить свою грубость, улыбнулась ему.
Вместе вошли в магазин, вместе выбирали пуговицы, а шла их купить для платья. На обратном пути Григорий нерешительно спросил:
– Можно мне билеты в кино купить, вы пойдёте со мной?
– Это зачем? – опять испугалась чего-то Шура.
– Картина хорошая, посмотрим.
– Я с девчатами пойду.
– А со мной не хотите? – Он спросил таким расстроенным голосом, что Шуре тут же стало его очень жалко, и она быстро ответила:
– Почему не хочу, пойду.
– Так я билеты куплю.
– Покупайте, только не очень дорогие.
Они сидели в третьем, дешевом ряду, и Григорий, конфузясь, всунул в руку Шуре конфетку. Она была теплой и мягкой – так долго он тискал ее в руке, стесняясь и желая угостить Шуру.
Стеснялась и Шура, никак не могла съесть эту конфетку и, когда она почти растаяла в ее руках, сунула ее в карман. А дома вынула конфетку, вроде даже погладила и спрятала в тумбочку. Пролежала она там недели с три, пока они с Григорием поближе не познакомились, а когда говорили уже друг с другом на «ты», то, смеясь, вдвоем съели эту конфетку.
Григорий нравился Шуре, но она почему-то стыдилась написать домой об этой дружбе. А он сделал ей предложение, и она не отказала ему. Только уговорились, что каждый поедет туда, куда распределят, а потом они спишутся, и если чувства не пройдут, то поженятся.
Такое решение Григорию не понравилось, он настаивал пожениться сейчас. Шура настояла на своём. Стеснялась она сообщать родителям о свадьбе, думала спустя время вместе с Гришей поехать к родителям, представить его, согласие на замужество получить.
Гриша окончил техникум на год раньше Шуры, получил назначение и уехал. Прощание было очень трогательным. Поезд отходил поздно ночью. Они стояли в конце перрона, где никого не было, и Григорий печально говорил Шуре:
– Поедем со мной. Я уж узнал, что за тридцать километров в райцентре есть техникум, будешь заочно учиться. Поедем!
Шуре до боли было жалко Григория, но решиться уехать без ведома родителей она не могла. Оставалось в силе старое решение. Григорий писал часто, письма его были нежными, трогательными. Сначала и Шура писала часто, хотя письма ее были сдержаннее, даже бумаге стеснялась она доверить свои чувства. А потом каникулы, дом, работа в поле, свои девчата, и как-то было не до писем.
Григорий написал тревожное письмо: «Почему мало пишешь, наверно, начала забывать. Разреши приехать».
Шура отвечает: «Нет!» Знала, что родители настоят, чтобы она сначала кончила техникум, а потом уже решать вопрос о замужестве.
Когда кончала техникум и встал вопрос о распределении, Григорий приехал в Мокшанск. Шура встречала его на вокзале. Когда увидела – сразу показался ей чужим, совсем ей ненужным. Куда же девалась любовь к нему?
Расставание было грустным. Григорий был совсем убит горем, Шура чувствовала себя виноватой, ей было жаль Гришу, но любви к нему у неё уже не было.
По окончании техникума Шуру направили в Калмыкию работать зоотехником по племенному делу в Троицкий районный земельный отдел.
Приехала Шура, молоденькая девушка, в чужие края. Калмыкия – это не Пензенская область, всюду степь и степь, без конца и края. Едешь по этой степи, долго едешь и вот видишь огромные отары овец, а там вдали кибитки и народ. Всюду встречали её приветливо и сочувственно. Хотя окончила она техникум, где изучала племенное дело, но сразу провести бонитировку овец ей было очень трудно. Надо было определить класс овцы – элита, элита-рекорд, 1-го класса и т. д., чтобы решить вопрос, оставить ли её для разведения или пустить на мясо. Надо было осмотреть, ощупать каждую овцу, определить качество ее шерсти, количество завитков, длину и тонкость волоса, экстерьер овцы. Порода была тонкорунная, поэтому ответственность на зоотехнике лежала большая.
Трудна была та первая поездка в степь. Вот она – отара. Возчик остановил лошадь, Шура спрыгнула с тарантаса, сразу подбежали к ней две огромные собаки, но откуда-то сзади послышался окрик:
– Прочь, прочь! – И собаки послушно отбежали. Перед Шурой появился старик калмык невысокого роста, с чёрным от загара и обветренным скуластым лицом, с узкими приветливыми глазами.
– Что, девочка, приехала? – спросил он.
– Зоотехник я, – робко ответила Шура.
– Новый зоотехник? Хорошо, вот как хорошо, девочка. Давно работаешь или только кончила учиться?
– Только что кончила техникум.
– Хорошо, если надо, поможем, моя всё знает, мы давно работаем, все тебе покажем – какой волос, какой завиток, какая овца. Все покажем. Моя знает. Всё поймешь.
Начали работать. Определял старик, она только смотрела, слушала и с тоской думала: «Опозорилась, ничего не знаю. Стыд, какой стыд!»
А старик вроде прочел её мысли и говорит:
– Ты что такая скучная? Ты молодая, все ещё будешь знать. Хорошо будет. У нас народ говорит: вселенная освещается солнцем, человек – знанием. Всё будешь знать, какие твои лета. Зачем скучной быть?
Потом подумал и сказал:
– Будешь смотреть, учиться, всё поймешь. А то в Астрахань пошлют, там учат, как с овцами работать. Просись в Астрахань, тебя там всему научат. Всегда помни: если дитя не плачет – мать не даёт груди. Не попросишь – не пошлют, просись.
– Спасибо, дедушка, буду проситься в Астрахань учиться.
– Вот и молодец, хорошо говоришь. Приедешь оттуда, совсем умной будешь. Был у нас зоотехник, плохой человек, ничего не знал, учиться не хотел, только болтал ой, как много болтал. Нельзя же постоянно говорить только потому, что под носом находится рот. А что ему было по делу сказать? Ничего, потому что ничего не знал, просто болтал и болтал. Я ему раз сказал: имеешь хвост – виляй, имеешь разум – подумай. Ой, как он кричал, сердился. А я ему еще так сказал: человек старается для людей, баран – для курдюка, дела не знаешь, учиться не хочешь, зато барашка даром получать любишь, деньги любишь, злой ты человек. Так его райзо потом прогнал. А ты молодая, всё знать будешь, только, дочка, учись. Ой как надо учиться!
Вместе с Шурой работал там главным агрономом Иван Игнатьевич Лищенко. Это был человек доброй и поэтической души, он тонко чувствовал красоту природы, не уставая восхищаться ею.
Когда Шура, вернувшись из стойбища, горько плакала и пришла в райзо с красными опухшими глазами, Иван Игнатьевич очень сердечно отнесся к ней. Он ласково тронул её за плечи и спросил:
– А почему мы плакали, кто обидел?
– Нет-нет, никто, – поспешила ответить Шура. – Очень добрый старик был в отаре, он меня учил, а я не разбираюсь в овцах. Что же мне делать? Кого просить послать меня в Астрахань на курсы?
– Это вы были у старика Котвича. Хороший, мудрый старик. Сам ни одного класса не кончил, а всех посылает учиться. Большая у него вера в науку. Любит он людей, особенно молодежь. И всегда стремится передать ей свой богатый опыт. Сколько он народных преданий знает, сказок, пословиц! Это ваше счастье, что вы именно к нему первому попали. А насчет Астрахани, так это дело в общем-то несложное. Если решили серьезно заниматься овцеводством, то надо его изучить. Идёмте-ка со мною к начальству.
И вопрос был сразу решен. Из Астрахани Шура написала письмо Ивану Игнатьевичу с благодарностью за помощь. Тот ответил ей дружеским, сердечным письмом, и у них завязалась переписка.
Шура отлично закончила курсы и, когда вернулась в Троицкое, прежде всего поехала в ту отару к знакомому старику. Он радостно встретил её.
– Ой, какой хороший девочка, – говорил он Шуре. – Слыхали мы, что поехала в Астрахань на курсы, и все стали говорить: послушалась старика, поехала ещё учиться. Вот теперь и нас будешь учить. Есть у нас много отар, где молодые работают, ты учить их будешь, теперь сама всё знаешь, специалист.
А с Лищенко они встретились как старые друзья, он был так же внимателен и ласков к ней, и её потянуло к нему.
Сам Лищенко окончил агрономический факультет сельскохозяйственного института. Как главный агроном он постоянно разъезжал по колхозам, и теперь часто они ездили вместе – Шура и Иван.
Она чувствовала, что нравится и ему. Он открыто, как-то нежно ухаживал за ней, бывало, приедет из поездки по району и преподнесёт ей букетик полевых цветов, искусно подобранных, так что любо смотреть.
А когда стали ездить по делам вместе, Иван сам правил, лошадь шла рысцой, и они разговаривали. Частенько он начинал петь, у него был хороший голос, пел он отлично, и Шура обычно ему подпевала.
Как-то и она запела свою любимую песню:
…И уехала она на край бела света,
Проходит год, проходит два, горюшка не знает,
А на третьем-то году слезы проливает…
Он положил свою большую твердую руку на руку Шуры и очень серьезно сказал:
– А мы не будем проливать слезы, правда? Шура смутилась…
Весна была в разгаре. Они ехали степью, бескрайней и широкой степью. Иван Игнатьевич долго молчал, потом заговорил тихо, лицо его было вдохновенным, в глазах, казалось, отражалась вся раздольная степь.
– Я люблю степь. Какой простор, какой прозрачный, хрустальный воздух, какая вокруг красота! Вы только посмотрите, какой бескрайний изумительный красочный ковер расстелила здесь природа, целое море тюльпанов – красных, желтых, белых. Вы любите тюльпаны?
И, не дожидаясь её ответа, остановил лошадь, легко спрыгнул с тарантаса и подал руки Шуре:
– Идемте побегаем по степи.
Она спрыгнула с тарантаса и оказалась в его объятиях. Он поцеловал её. Шура уже знала, чувствовала всем сердцем – это настоящая, на всю жизнь любовь.
Надо было получить согласие родителей на брак. В то время без родительского напутствия мало кто выходил замуж или женился. Так было принято.
Лищенко написал письмо в город Шахты Ростовской области, Шура – в село Чернозерье Пензенской области. Оба получили разрешение на брак. До сих пор они жили на разных частных квартирах. Теперь он взял её к себе. Свадьба была скромной. До чего же удивилась Шура, когда перед самой свадьбой приехал старик Котвич. Он приехал не с пустыми руками, с барашком.
– Узнали мы, что дочка наша замуж идет. Очень хорошо, и джигит твой очень хороший человек, такой хороший, что лучше и нет. А у нас обычай к свадьбе барашка дарить. Это мой барашка, не колхозный, мой, сам резал, чтобы к свадьбе дочке привезти. Невелика ты ростом, да молода, а у нас так говорят: муравей мал, а гору копает. Хороший ты зоотехник, хорошо людей учишь, а Иван Игнатьевич настоящий богатырь!
Осенняя непогода, злые вьюги, какие бывают только в степи, трескучие морозы – ничто не навевало им тоски. Жили они очень счастливо. Оба любили вечерами сидеть перед печкой. Дрова горят ярко, отбрасывая грозные тени на пол, тепло, а они сидят на толстой кошме, читают по очереди стихи – Пушкина, Лермонтова, Есенина.
В 1941 году родилась у них дочка, дали ей имя Нелли – очень нравилось Ивану это имя, а Шуре нравилось всё, что нравилось мужу, она безгранично его любила. Любил и он её постоянной, незатухающей любовью.
На всю жизнь запомнила Шура, как сидела она одна дома, качала дочку. Иван Игнатьевич уехал по колхозам, должен был вернуться поздно.
Солнце садилось, его яркие косые лучи разукрасили комнату, где сидела Шура с девочкой. И вдруг дверь открылась и в лучах солнца появился Иван. Он прислонился к косяку и с каким-то восторгом смотрел на жену и дочь. Его лицо золотилось, карие большие глаза излучали такую любовь, что у Шуры даже сжалось сердце, и она подумала: «Только бы его не потерять». А он нежно, с ощущением искрящегося счастья сказал:
– Шура, милая, я тебя так сильно люблю, что мне трудно без тебя даже час пробыть!
Потом подошел, обнял жену и шепнул на ухо:
– Я и заехал, чтобы сказать тебе это. А теперь в путь-дорогу, еду в следующий колхоз. Жди часов в одиннадцать.
И уехал.
А потом случилось непоправимое. Черный репродуктор донес строгое, страшное слово: война!
Иван несколько минут держал на руках крохотную дочку, уложил в кроватку, потом подошел к Шуре:
– Ты дочку береги, – сказал и осекся, обнял жену. Долго стоял так, но вот оторвался, крепко поцеловал и сказал: – Ты жди, я вернусь.
Он уехал на фронт. Медленно ползли дни, тяжёлые и полные тревоги. Через месяц пришло письмо, даже не письмо, а маленькая весточка. «Шура, дорогая, береги себя, береги Нелли, береги дочь. Я вернусь».
И опять тянулись, тянулись дни…
Почтальон стучит в окно. Обрывается душа, дышать нечем – что сообщит письмо? Дрожащими пальцами вскрывает она конверт. Жив! Потом читает и перечитывает: «Идут тяжелые бои. Писать некогда, сейчас будет атака. Береги себя и дочку».
А вскоре пришло другое письмо, уже спокойное, обстоятельное. Иван писал:
«У нас народ подобрался замечательный. Сержант – учитель математики, мой товарищ – учитель русского языка, я – агроном. Вот какие мирные у нас профессии. Лейтенант – человек исключительной души и храбрости. Он инженер, видать, очень знающий. Его все очень любят и уважают. А я, Шура, скучаю о тебе, и дочери и… о степи! Какая же сейчас осенью замечательная степь!
Вот идёт война, яростные атаки, кромешный ад, а я мечтаю о земле, о пашне, о хлебном колосе. Сейчас, когда смерть идёт по пятам, мне особенно ясно, какую замечательную профессию выбрали мы с тобой. Всю жизнь посвятить плодородию земли, дороже которой у нас ничего нет, посвятить хлебному колосу, чтобы давал он жизнь человеку, посвятить животноводству, чтобы в довольствии жил человек, это же замечательно! Всю жизнь отдать людям – что может быть лучше, героичнее! Я благодарен судьбе, что дала она мне профессию агронома!
Если бы ты знала, как тянет меня мирный труд, поля ржи, пшеницы, овса! Наверно, все хлеба уже убраны. Шура, как мне хочется опять заниматься своим любимым делом! Лишь бы дожить до того момента, когда я выйду в мирное поле и вдохну ароматный, свежий, весенний воздух пробуждающейся пашни.
Я все думаю и думаю, как мало мы ценили в мирной жизни наше богатство – нашу землю, нашу пашню, нами взращенный хлебный колос. И знаешь, здесь, на фронте, когда знакомишься с людьми и называешь свою мирную профессию, все без исключения относятся с уважением к профессии агронома. Человек связан душой с землей, связан кровно!»
Дальше он спрашивал о дочурке, об их жизни, работе, о колхозе.
Это письмо было особенно дорого Шуре. Его-то она и показала Нюше, когда рассказывала ей о своей жизни. Это письмо потрясло тогда девушку.
Александра Максимовна говорила мне, что Нюша прочла его несколько раз, отвернулась, стерла слезу со щеки. Потом тихо, вроде про себя сказала: «Я понимаю его».
…А вести с фронта шли суровые. Утром с надеждой смотрела Шура на старенький черный репродуктор. А он безжалостно сообщал: «От Советского Информбюро. В течение ночи на 22 октября продолжались бои на всем фронте. Особенно напряжённые бои шли на Можайском, Малоярославском и Калининском направлениях».
Шура мучительно думала: бои на всём фронте, всюду бои. Терзали тяжелые мысли – враг под Москвой. Думала, что, если Москву отстоят, Иван будет жить. Думала об этом и поверила в это! Ночами не спала, как в тисках держала душу тревога. Как Москва? Как Иван?
А потом прочла в «Правде» статью «Отстоим родную Москву». Мысленно представляла, как наши идут в атаку, впереди её Иван, он невредим, он разит врага, значит, жив.
И вот ещё письмо Ивана, ставшее последним: «Милая, дорогая Шура! Атака за атакой. Убит наш лейтенант. Что за чудесный он был человек. У него остались старая мать, жена и трое детей. Мы жестоко отомстим врагу за него. Шура, береги себя и Нелли. Я вернусь». И всё.
Через месяц извещение – пропал без вести. Она не плакала, только вдруг почувствовала страшную боль в сердце и потеряла сознание.
Она уехала бы к себе на родину, но всё ждала писем. Пропал без вести – это ведь не обязательно убит. Может быть, в госпитале, ещё где. Найдется! Этим она и жила.
Вскоре враг был отброшен от Москвы. Красная Армия освобождала города и деревни. Этими сводками жили все, от одного к другому передавали свежие известия.
Шура радовалась, и в её душе укрепилась надежда – вернется её Иван! Не может не вернуться! Ей подсказали, и она направила в Москву запрос об Иване Игнатьевиче Лищенко. Не скоро, но ответ пришел, был он тем же: пропал без вести. Шуре стало страшно, она думала – разорвало снарядом на куски, и косточек не собрать, вот и без вести пропавший. Убит?!
Шура не находила себе места. И все где-то в дальнем уголке души еще тлела надежда – а вдруг вернется?!
Фашистские самолеты стали появляться над Троицком, начались бомбежки. Народ бегал во время бомбежек прятаться в вырытые щели. Бегала и Шура – схватит девочку на руки, в карман сунет томик Есенина – он теперь всегда лежал на самом видном месте, чтобы сразу, как завоёт сирена, можно было его взять. Думала – разбомбят дом, не будет этой книги, где Иван достанет еще Есенина, а это его самый любимый поэт. Так и берегла дочку да томик Есенина.
Участились бомбежки, участились и письма от отца – звал домой. «Приезжай, это мой и материн приказ. А ежели Иван вернётся, наш адрес ему известен – напишет, а то и сразу приедет. А ежели бомбой убьет твою дочь, Иван в жисть тебе этого не простит».
Вот эта последняя строчка и убедила Шуру выехать в Чернозерье. Дорога была трудной, сначала ехала на попутной до железной дороги, еле села в поезд. Ехали долго, у девочки расстроился желудок. Еле довезла домой, там ребенка сразу к врачу, спасли Нелли. Устроилась Шура на работу вместо колхозного зоотехника, который ушёл на фронт. Работала много, самозабвенно. В работе топила страшную тоску об Иване. Всё ждала, а тут кто-то принес ей обрывок газеты со стихами К. Симонова «Жди меня». Читала она его в каком-то страшном трепете, читала и плакала, снова читала, и зажглась в груди надежда: «…Жди меня, и я вернусь, всем смертям назло…»
И она ждала, ждала и верила. Этот пожелтевший газетный обрывок Шура положила вместе с письмами от Ивана и частенько вынимала эти листки и читала. Она знала стихи наизусть, но когда держала в руках вместе с письмами, казалось, что ближе к Ивану, – он же держал эти письма, он писал их. Где ты? Жив ли?
Тут в соседнюю деревню с войны вернулся солдат-калека. Как узнала Шура, что воевал тот вместе с Иваном, сразу же помчалась к нему.
Сосед хорошо помнил Ивана Лищенко: «Еще бы, можно сказать, из одного котелка ели», помнил тот день, когда он пропал. Шесть яростных атак отбили они и сами погнали врага, когда налетела на них вражья авиация. Потом, когда в деревне были, бой поутих. Многих недосчитались, кого нашли на поле убитым или документы какие, сообщили: «Погиб смертью храбрых». Про остальных недосчитавшихся или неопознанных: «Пропал без вести». Точно думаю, Иван в тот день погиб, сказал солдат.
Надежда увидеть Ивана померкла для Шуры. Померк для неё и мир. Остались только дочка и работа.
…Кончилась война, пришла долгожданная Победа. Ликовал народ. Радовалась и Шура, а тайком плакала – погиб Иван.
А потом вернулся из армии в колхоз зоотехник, и Шура осталась без дела. Написала брату Никите в Кострому, где тот работал в мебельном объединении. Он ответил, чтобы она приезжала, есть возможность устроиться в Государственном племрассаднике крупного рогатого скота.
И Шура вместе с дочерью выехала в город Кострому, начала работать на новом месте, участковым зоотехником по племенному делу в Заречной зоне. В этой же зоне от райзо работал по вопросам организации труда зоотехник Корнилов Василий Филиппович. Они часто встречались в колхозах, и Шура всегда чувствовала его особое к себе расположение.
Это был интересный человек, всегда подтянутый, сосредоточенный. Зоотехником он был знающим, но характером крутоват, и его в колхозах побаивались.
Участник Великой Отечественной, он был на фронте с первых же дней войны и дошел до Кенигсберга, где был тяжело ранен. Ему дали инвалидность, но он отказался от неё, даже скрывал, сколь серьезно было его ранение.
Работой своей он увлекался, а вот Шура была ею не удовлетворена.
– Да что вам не нравится? – допытывался Василий Филиппович. – В колхозах вас уважают, место почётное – Госплемрассадник. Зарплата хорошая, живёте в городе. Как будто всё на месте.
– Нет, не на месте, – отвечала Шура. – Одни бумаги и бумаги, а мне хочется живое дело.
Василий Филиппович дивился. Сам он жил в деревне Саково, и ему казалось, что жить в городе, да ещё таком, как Кострома, превосходно, работа опять-таки по специальности.
А Александра Максимовна тосковала. Ей часто приходилось бывать в нашем колхозе «12-й Октябрь» по своим делам, и я видела, как добросовестно и тщательно она работает.
Стала я к ней приглядываться, и чем ближе узнавала, тем она мне всё больше и больше нравилась. И решила я переманить её к нам в колхоз. Как-то сказала об этом Александре Максимовне, а она покраснела, застеснялась и отвечает:
– Я все время мечтаю перейти работать в какой-нибудь колхоз. Но к вам? Боюсь, что не справлюсь, очень у вас серьёзное хозяйство.
Я её все-таки уговорила, и начальство отпустило её, так и стала Александра Максимовна Лищенко работать у нас главным зоотехником.
Многие, в том числе и Василий Филиппович, удивлялись – как это Александра Максимовна сменяла город на деревню, а я её всем сердцем понимала, знала, что ей будет хорошо жить и работать в деревне.
Шура рьяно взялась за работу. Особенно мне нравилось, что она без всякого стеснения обращалась за советами к нашим прославленным дояркам Марии Корневой, Марии Харитоновой, Аполлинарии Савиной и другим. Ничуть не стесняясь сказать, что на практике что-то не знает. Нравилось мне и как она серьёзно следила за новинками специальной литературы. Это по её совету при ферме для колхозных доярок были организованы трехгодичные зоотехнические курсы. На курсах по нашему приглашению читали лекции специалисты.
Занятия проходили очень интересно, и доярки с большой охотой занимались на этих курсах.
Задачи у нас стояли тогда большие – нашу костромскую породу признали, теперь надо было дальше работать над ней, выявить все её возможности по производительности. С учетом научных основ шёл у нас раздой коров, выращивание телят, очень серьёзно шла бонитировка. Во главе с Лищенко мы очень тщательно и осторожно отбирали телят на племя. И вот у нас из года в год стало расти число телят класса элита-рекорд.
Все делала Шура, чтобы была племенная работа в колхозе на высоте. Никогда ещё у нас не велись такстрого все наши журналы с записями об удоях коров, кормлении и выращивании молодняка.
Уж коли Александре Максимовне что-нибудь нужно было для фермы, добьется любыми средствами, как говорят, не мытьем, так катаньем. Иной раз я даже сердилась на неё, требует, чего нет, а требует так, что ни за что не отступится. Сердилась на неё, хотя в душе знала, что она права, делает то, что надо, и требует так, как надо, – со всей настойчивостью. Вот за это я и любила её. Настоящий специалист, знающий и любящий своё дело.
Как-то у нас из-за засухи был очень тяжёлый год с кормами. А ведь недаром говорят: у коровы молоко на языке. Хочешь молока, корми да корми.
Вот тут Шура и развернулась вовсю. Весь корм до грамма учла, не велела ни клока сена без её ведома брать. Да так строго следила, что никто не решался наказ её нарушить. А сама допоздна сидела в конторе колхоза, рацион составляла. Из всего, что было у нас, а было мало чего, ухищрялась она составить для скота разнообразный корм достаточных кормовых единиц.
…Погода плохая, хуже некуда – вьюга, ветер неистовствовал, так выл, что душу надрывал. Ветер крутил снег, снег слепил глаза, колол лицо. Еле добрались до конторы, хотя мой дом близок от Дома культуры, а там в нижнем этаже и размещалась наша контора. Финансы меня беспокоили, вот мы и договорились с главным бухгалтером вечером, в тишине, когда никто не мешает, поработать.
Смотрю, в конторе свет горит. «Кто же это можег быть?» Вхожу, а это Шура. Лицо у неё уставшее, расстроенное.
– Что, – говорю, – с тобой? Расстроенная больно уж.
– Как тут не расстраиваться, если кормов нет, надои летят.
Помолчала она, потом с горечью:
– Это наших-то коров не кормить, да они все по 6–8 тысяч килограммов в год могут дать молока. Кормить надо, Прасковья Андреевна, кормить!
– Конечно, – отвечаю, – трудно, очень трудно, а что поделаешь?
Смотрю, а у Шуры слёзы на глазах.
– Да что ты, – успокаиваю её, а у самой сердце щемит, – как-нибудь вытянем этот год.
– Вытянуть-то вытянем, – отвечает она, – да ведь скоро отёлы пойдут, нетелей кормить надо, отрываю от дойных. Я завтра в Кострому поеду, Прасковья Андреевна, дела у меня.
– Какие?
– Есть дела, – уклончиво ответила она.
И на следующий день уехала Шура в город. Вернулась, ничего не сказала мне. А вскоре выяснилось, какие у нее дела были. Ездила она в Госплемрассадник, просила помочь с кормами. А с кормами по всей Костромской области было плохо.
И всё же вскоре мы получили для скота несколько бочек селёдки. Засол был неудачен, и селёдка не пошла на продажу населению. Выделили ее для скота. Госплемрассадник постарался, нам досталось несколько больших бочек.
Уж как Александра Максимовна радовалась! Конечно, это не концентраты и не сено, но все же… И вдруг она отдает приказ: пока рыбой не кормить. Велела открыть одну из бочек, взяла оттуда одну селедку, пошла в красный уголок и с припасенным куском хлеба стала есть эту селёдку.
Ко мне в контору прибежала доярка Зоя Шапошникова, запыхавшись, говорит:
– Да что это такое, Прасковья Андреевна, Александра-то Максимовна коровам жрать селёдку не даёт, боится, вдруг отравятся. Решила на себе испробовать, сидит и ест.
Я на ферму, да бегом. Прибегаю, а Шура уже селедку доедает, но лицо довольное.
Я уж её ругать и вдруг вижу – глядят на меня такие строгие глаза Шуры, каких я у неё никогда и не видела. Говорит она мне:
– Это чтобы Волшебница или Пленница захворали? Я этого не допущу. Со мной если что и случится, врачи промывание желудка сделают, откачают. Я живучая.
Потом совсем другим голосом:
– Селедка – красота, вкусная и жирная, только что соленая больно! Уж коровы с неё пить-то будут, зато молоко пойдет.
Ночью меня страх взял: как там Шура, а вдруг отравилась? Так в три часа ночи и заявилась к ней. А она здоровехонькая, спала крепко да сладко. Проснулась и говорит:
– А мне снилось, что Волшебница дала 14 тысяч килограммов молока, уж я так радовалась!
Радовалась она наяву на следующий день, когда преподнесла большую жирную селедку Волшебнице, и та с явным удовольствием слизнула ее одним махом с ладони Шуры, сжевала, да еще потянулась. Но Шура так по-деловому, будто человеку, говорит ей:
– Погоди, не всю же сразу, понимать должна. Летом ввела Александра Максимовна круглосуточную
пастьбу по специальной загонной системе. Я тогда частенько ходила на первую дойку. Солнце только вставало, трава вся в росе. Первой появлялась Лищенко. Вместе с ней мы садились на край канавки и поджидали доярок. Вот показалась на тихой утренней дороге одна доярка, за ней вторая, третья, все в белых халатах и косынках, с вёдрами. Идут весело, озарённые солнцем, словно опьянённые утренним ароматным воздухом.
Вскоре произошло одно событие, когда особенно ярко раскрылась вся любовь Шуры к животным, её глубокое чувство ответственности за порученный ей скот.
Нетелей держали в коровниках, в загоны не пускали. Но нередко доярки жалели своих коров и, нарушая правило, выпускали их на ночь на волю, в загон. А утром отводили обратно на скотный двор. И сколько было таких случаев, когда придем мы на рассвете в загон, а какая-нибудь корова за ночь и отелилась, теленочек её бегает себе по лугу, резвится, его и не догнать. Всей гурьбой ловили новорожденного, а он бегал от нас, задрав хвост, тонкие ножки только и мелькали в траве. И устанешь и насмеёшься, пока поймаешь проказника.
Но однажды, когда мы ловили очередного новорожденного на воле, тот прыгнул в залив нашего искусственного Костромского моря и поплыл. Гляди – утонет! И тут Шура, ни минуты не раздумывая, прыгнула в лодку и за телёнком. Нагнала, а как его втащить в лодку одному человеку. Совершенно не думая о себе, она схватила его да и тянет, не боится, что лодка перевернется. Но к ней вовремя подоспела на другой лодке бригадир фермы Анна Алексеевна Захарова. Вдвоём-то и втащили телёнка в лодку.
В 1948 году за высокие надои молока многие наши доярки были награждены орденами. Корнева и Полякова получили орден Ленина, многие – орден Трудового Красного Знамени, а я была удостоена второго ордена Ленина и звания Героя Социалистического Труда. Этого же высокого звания была удостоена и бригадир фермы Баранова. А через год звание Героя Социалистического Труда было присвоено сразу нескольким нашим дояркам и молодому пастуху Ивану Кулакову, я же была награждена третьим орденом Ленина. И в 1950 году за высокие трудовые показатели еще четыре доярки были удостоены звания Героя Социалистического Труда, а год спустя этого звания была удостоена Александра Максимовна Лищенко, ставшая позднее и заслуженным зоотехником РСФСР – она вела у нас большую научную работу.
На базе нашей фермы была организована областная школа передового опыта, проводились занятия, семинары, в которых участвовали секретари первичных и районных партийных организаций, доярки, животноводы.
На этих занятиях наряду с другими лекторами Александра Максимовна читала лекции о раздое коров, о выращивании молодняка, о введении механизации на МТФ и механической дойке, о передовом опыте лучших доярок фермы.
У нас проводились конкурсы между доярками по работе на механическом доении, выявлялась классность доярок, передавался опыт, шло поощрение победителей конкурсов.
Во главе всей этой работы стояла неутомимая, всегда спокойная Александра Максимовна Лищенко.
И вот в 1954 году, как я уже говорила, наш лучший скот – 102 коровы, 54 тёлочки и бычка – был представлен на выставке в Москве. Тогда-то и произошел один курьёз, сильно потрепавший нервы Лищенко.
Пробыло наше стадо положенное время в карантине, и вот повели его по улицам Москвы на выставку. Стадо большое, коровы у нас все статные, большие, красивые. Народ останавливается, смотрит, любуется, а коровы идут важно, степенно. А телята Свеча и Свита то ли машин испугались, то ли ещё чего, вдруг, задрав хвост, побежали. За ними телочки, а за телочками и коровы. Бегут по тротуарам, улице, забежали в какой-то палисадничек. Народ испугался, у наших-то коров рога большие, грозные, чужому-то человеку и страшно. Машины остановились, гудят, на улице шум, крики. Прибежали милиционеры, на нас ругаются, требуют сейчас же стадо собрать. А где ты соберешь, почитай, полторы сотни голов. Мы бегали, из сил выбились, а стадо собрать не можем. Тут из публики мужчины стали нам помогать. Сбили стадо, а Лищенко веревкой (уж не знаю, кто ей дал-то) связала своих любимцев Свечу и Свиту и повела их сама. В общем, с горем пополам привели мы свое стадо на выставку. Поместили наших животных в хороший загон, но Свеча и Свита и там резвятся. Телочки они красивые, в весе 500 килограммов каждая, одно загляденье. Надоело им в загоне стоять, побегали-побегали да и выпрыгнули из загона, а за ними и остальные телята. Бегают все по газону, по шикарным клумбам, какая-то телка в фонтан угодила, как ноги-то не сломала. А вокруг много молодых деревьев – телята прижмутся к ним, нагнут и ну играть. Заведующий отделом бегал за нами, кричал: «Бы меня погубите! Цветы-то, цветы мнут! Деревца сломают!» Лищенко за всех переживает, на ней лица нет, но всех телят наконец загнали, не нашли лишь Свечу и Свиту. Где они? А телята-то элиты-рекорд, лучшие в стаде. Мы, конечно, все сильно обеспокоились, у меня с сердцем даже плохо стало. На Александру Максимовну хоть не смотри, вся почернела. Часа через два нашли телят на одном газончике – мирно паслись, травку жевали. А народу около них сколько собралось! Вечером Шура мне говорит:
– Не нашлись бы телята, не знаю, как горе пережила бы. Люблю их словно детишек!
Вот так в кропотливой повседневной работе видела Шура свое счастье.
Вскоре и личное счастье пришло к ней. Сделал ей предложение Василий Филиппович Корнилов.
Как-то вечером зашла ко мне Шура.
– Прасковья Андреевна, поговорить нужно, не о деле, а о личном.
Сели пить чай, Шура всё никак не могла начать разговор. Я решила ей помочь, видела, как ухаживал за ней Корнилов. Он по делам приезжал к нам в колхоз, как участковый зоотехник, проверял работу Лищенко. Видела я, как его суровое лицо становилось мягче, добрее, когда разговаривал он с Александрой Максимовной. Как-то даже пригласил её в Кострому в театр, только она не поехала, отговорилась делами.
И вот теперь я задала Шуре вопрос:
– Никак Василий Филиппович сделал тебе предложение? С этим пришла?
– С этим.
– Ну и что ты решила?
– Строг он очень, серьёзен, совсем не такой, как Ваня. Объяснился он мне в любви спокойно, уверенно и добавляет: «У меня плохой характер, у вас хороший, добрый, вот и будем жить хорошо». Сказала ему, что не могу сразу ответить. Прасковья Андреевна, а если Ваня вернется?
– Не вернется. Столько лет уже прошло, как пропал он без вести. Был бы живой, объявился бы. Не жить же тебе всю жизнь бобылкой. Коли нравится, коли любишь, иди замуж.
Поженились они. Свадьба была скромной, так захотела Шура. Через год родилась у них дочь Татьяна.
В Шунге купил Корнилов хороший дом с пристройками, и стали они жить в нём. Жили дружно, мне кажется, что их отношения украшала доброта Шуры, сказывался её уживчивый характер, умение всё принимать разумно.
Шли годы, Нелли вышла замуж и уехала в Кострому к мужу.
Вот тогда-то Шура особенно привязалась к Нюше и всё воспитывала её в духе того, что нет ничего дороже сердцу, чем родные места – своя деревня, свой колхоз, своё поле, своя ферма. Тогда-то и рассказала ей о своем первом муже Иване, показала его фронтовые письма и пожелтевший обрывок газеты со стихами Симонова «Жди меня».
Потом, много времени спустя, Нюша говорила мне:
– Вот, мама Паня, сколько героев было на войне. Я теперь много читаю про военное время, вчера кончила книгу Медведева «Сильные духом», вы читали?
– Читала.
– И Вершигоры «Люди с чистой совестью» тоже читали?
– Читала.
– Как здорово, да? Если бы я была на фронте, я бы тоже была героем, обязательно подвиг бы совершила.
– Ну разве подвиг только на войне совершают? – отвечаю я.
– А какой подвиг можно совершить, ежели я, к примеру, в сельском хозяйстве работаю или просто где-то служу, какой?
– Нюша, у каждого человека в жизни должен быть свой подвиг. Разве подвиг заключается только в том, чтобы разбить врага, покорять вершины гор, пробиваться к полюсу, летать в космос? Ты ж ведь хорошо знаешь Александру Максимовну?
– Тетю Шуру-то? Конечно.
– Всю свою жизнь она работает в самых мирных, я не говорю легких, но мирных условиях. Нет ни арктических льдов, не восходит она на трудные горные вершины. Она зоотехник, но её жизнь, её работа – это подвиг. Хорошо ведёт большое племенное стадо, даёт людям мясо и молоко, а кормить людей – разве это не подвиг? Подвиг, и Родина высоко оценила её труд, присвоив звание Героя Социалистического Труда. Запомни, Нюша: у каждого человека должен быть свой подвиг, и если он его не совершит, значит, зря прожил жизнь, зря её разбазарил. Где бы ты ни работала, где бы ни жила, ты можешь и должна совершить свой жизненный подвиг.
Нюша слушала очень внимательно, она стала серьёзной, видно, слова мои заставили её призадуматься.
– Я теперь вижу другую тетю Шуру, – раздумчиво сказала она. – Да, тетя Шура совершила свой подвиг. Много она работает, много даёт вашему хозяйству, а значит, стране, людям. Я хотела бы быть таким же человеком, как тетя Шура.
Не только в работе проявила Шура свой героизм. Сильно заболел Василий Филиппович – сказались старые военные раны, частично парализовало позвоночник. Его скрючило, ходил согнувшись, были сильные боли, и он не мог уже работать. Так длилось многие годы. Он стал нервным, трудным, но как любовно, нежно ухаживала за ним до самой его смерти Александра Максимовна. Никогда не сорвалась с ним, ни разу ничем его не обидела, и никто не слыхал от неё слова жалобы. А как ей было трудно!
Когда мы становимся специалистами и чувствуем, что овладели мастерством, у нас появляется потребность, естественная и закономерная, передать свой богатый опыт другим. И чем больше учеников и последователей, тем глубже у нас чувство внутреннего удовлетворения, сознание, что твой опыт, накопленный за многие годы упорного труда, не пропадает даром.
Много было учеников и у Александры Максимовны.
И здесь я заговорила об этом потому, что, во-первых, хочу раскрыть еще одну сторону замечательного труда Лищенко и, во-вторых, рассказать об одной её ученице, ныне учительнице. Это заместитель директора по производственному обучению Шунгинской средней школы Вера Ивановна Швелева. Вот если бы учили и воспитывали Нюшу такие, как она и Федор Федорович Данилкин, жизнь у неё сложилась бы иначе.
Ведь директор школы, где училась Нюша, Анастасия Иннокентьевна, а под её влиянием и некоторые другие педагоги поддерживали в Нюше уверенность, что она лучше, выше других учеников. Недаром та любила говорить: «Я такая, я все могу». При ней говорили, что в доярки могут идти лишь посредственные ученики, а её ждет Московский университет или любой другой вуз. Короче говоря, Вера Маркина может идти в доярки, а Анна Кострова – только в институт.
Вот и считала себя Нюша выше Веры и других учеников. А Вера теперь уверенно шагает по жизни. Твердо выбрала себе дорогу и хотя была совсем молода, но быстро завоевала доверие колхозников, её ставили в пример не только в их колхозе, но и в районе и в области, Веру наградили знаками «Молодой гвардеец пятилетки» и «Золотой колос», была она делегатом комсомольского съезда. А Нюша что? «Нюша – разбитая любовь» – так окрестила она себя. Двое детей у неё, но и у Веры тоже двое. Только у Веры есть свое общественное лицо, а у Нюши его нет.
Я уверена, что она и в Константина влюбилась только потому, что он ей показался исключительным, непохожим на наших сельских парней, ей показалось, что он стоит выше других. И она пошла за ним, за «исключительным», «единственным», который мог полюбить только её, Нюшу, Анну Андреевну Кострову. Изменила она своему призванию и оказалась в тупике, с разбитой любовью и разбитой душой.
Она любила Мотю, тетку Агафью, любила меня и Шуру, но даже мы не могли остановить её, победило чувство исключительности, победило: «Я особенная, я все могу».
А скольких прекрасных людей воспитали учителя Федор Федорович и Вера Ивановна!
Вера Ивановна наша, саметская. Детство её сложилось необычно. Родилась она в сентябре 1941 года, в самом начале войны. Отец не вернулся с фронта. Мать уехала с кем-то, оставив дочку. Вера осталась с тёткой по отцу, которая взяла над ней опекунство.
Работала её тетка, Евдокия Сиднева, полеводом в нашем колхозе «12-й Октябрь», работала много и добросовестно, оставляя днём девочку под присмотром старенькой бабушки.
Училась Вера в школе отлично, очень любила и свой класс, и своих учителей. Особым авторитетом для неё был Федор Федорович, а также наш зоотехник Александра Максимовна Лищенко.
В одном из своих писем ко мне Вера Ивановна писала: «А тогда в школе работать в хозяйствах начинали с 4-го класса. Был у нас и свой кружок юннатов, меня его старостой выбрали. Ухаживали мы за телятами, да с таким удовольствием. Мы их мыли, поили, лелеяли. Телятница Лида Шаброва относилась к нам с душой, приветливо. А главным наставником была Максимовна, так у нас все ласково называли Александру Максимовну Лищенко. Она и привила мне любовь к труду на всю жизнь. Меня и многих моих подруг за отличную работу в кружке юннатов дважды наградили медалями Всесоюзной сельскохозяйственной выставки и даже премировали поездкой в Москву».
Окончила Вера семь классов и мечтала пойти в восьмой, чтобы в Самети закончить десятилетку и всё это время быть крепко связанной с фермой. Но тётка вдруг вышла замуж. Дом был маленький, и совестливая девочка вдруг почувствовала себя лишней. Перед ней встал мучительный вопрос: что делать? Давно у неё зрела мечта быть зоотехником как Максимовна, и, посоветовавшись с ней, Вера поехала учиться в техникум в город Кологрив Костромской области. Она поступила на зоотехническое отделение. Уехала 14-летняя девочка от родного села за 400 верст и не потерялась. Её встретил в Кологривском техникуме дружный, хороший коллектив педагогов.
Но настоящим праздником для Веры была практика – два раза она проводила у нас в колхозе «12-й Октябрь», и руководил ею любимый человек – Александра Максимовна Лищенко.
После окончания техникума Веру послали работать зоотехником в совхоз «Заволжский». Работала с огромной анергией и охотой, но желание учиться дальше в институте её не оставляло. Какой институт? Да, конечно, связанный с живой природой, но ещё и такой, чтобы быть потом с детьми, воспитывать их так, как воспитывал Федор Федорович. И поступила Вера на заочное отделение пединститута на естественный факультет. После окончания она стала преподавать биологию в Шунгинской школе.
Как-то у нас с Верой Ивановной был большой, душевный разговор о жизни, о назначении человека, о нашей работе, о том, что надо понимать под словом «счастье», о долге человека перед обществом, его взрастившим.
И вот, видимо, в какой-то час раздумий, под впечатлением нашего разговора написала она мне большое письмо, в котором как бы со стороны описывала свою жизнь – выполнила ли она свой долг перед обществом, так ли жила все свои 40 лет.
«Уже много лет работаю я в Шунгинской средней школе. Более 10 лет занимаю должность заместителя директора по производственному обучению. Учу детей основам животноводства (это у нас производственное обучение), веду уроки по биологии и занимаюсь вопросами профориентации. Стремлюсь привить детям любовь к своей земле, своему краю, к работе в сельском хозяйстве. Держим крепкую связь с колхозами «Дружба» и «12-й Октябрь».
Есть у нас ученическая производственная бригада, которая неоднократно занимала 1-е место в области по уходу за скотиной. Сейчас мы обладатели переходящего областного кубка. Ежегодно на районных соревнованиях наши ребята становятся чемпионами среди юных доярок и дояров. Я учу их теории машинного доения.
И в других соревнованиях мы часто занимаем призовые места. Три раза наши ребята были участниками Всероссийских конкурсов юных животноводов. В 1978 году наша Ира Макарова (сейчас она заканчивает зоотехнический факультет) стала чемпионкой Всероссийского конкурса, а мне в том году присвоили звание «Отличник народного просвещения РСФСР».
С 1969 года я член КПСС, сейчас я член парткома колхоза «Дружба». Это наше базовое хозяйство.
В этом году моя воспитанница, Лена Шушаричева, заняла третье место по России. Она поступает на зоотехнический факультет института.
В успехах наших учеников, в их любви к животноводству я вижу огромную заслугу Александры Максимовны. Это она привила мне умение воспитывать эти чувства у ребят, так что в моем труде есть доля Максимовны, ибо я её ученица и её продолжательница. Да не только в этом её доля участия, она частый гость в нашей школе, проводит лекции и беседы с ребятами, дети её глубоко уважают и любят. Она занесена в школьную книгу Почета. 60–70 процентов выпускников нашей Шунгинской шкалы связывают свою судьбу с сельским хозяйством.В своей работе вижу свое огромное счастье. Это честно».
В выпущенной в 1980 году в Костроме листовке «Животноводству – комсомольскую заботу» (из опыта работы ученической производственной бригады Шунгинской средней школы на базе колхоза «Дружба» Костромского района Костромской области) написано:
«В школе оборудован кабинет механизации животноводческих ферм и основ животноводства. Здесь в зимнее время учащиеся изучают основы животноводства и племенного дела.
Горячая пора наступает у юных животноводов с приходом летних месяцев. Ребята девятых классов заменяют доярок, своих наставниц, ушедших в отпуска, самостоятельно осуществляя весь цикл работы на животноводческой ферме. Между ними организуется социалистическое соревнование «За большое молоко».
Учащиеся производственной бригады хорошо знают, что для получения высоких надоев животным необходимы высококачественные корма в достаточном количестве. Учащиеся формируют звенья для заготовки кормов. В производственных условиях ребята проводят опыт на тему «Влияние предпосевной подготовки семян и нормы высева на урожай кормовой свеклы».
В зимнее время учащиеся изучают агротехнику возделывания кормовых культур, составляют технологические карты, согласно которым производственное звено проводит весь цикл работ по их выращиванию.
Ребята 5–6-х классов оказывают практическую помощь своим старшим товарищам. Им поручено исследование лугов и пастбищ, выяснение процента поедаемости зеленой массы животными».
За всем этим – работа Веры Ивановны, в которую она вкладывает всю свою душу. Ее постоянно можно видеть и, в поле среди ребят, и на ферме, она всегда среди учащихся, знает их наклонности, интересы. Если ученик почему-либо отстает в учебе, она помогает ему. Она старается сделать интересным каждый свой урок, не оставить равнодушным к занятиям ни одного ученика. И ученики платят ей большой любовью и привязанностью.
Вера Ивановна очень организованный человек, ни одна минута у неё не прожита «просто так», она наполнена делом. Она успевает делать всё и в школе, и дома. Её муж работает строителем на селе. У них двое детей – старшая, окончив среднюю общеобразовательную и музыкальную школы, поступила в Московский институт культуры по направлению от нашей области. У нас на селе очень не хватает работников в сфере культуры.
В конце лета 1982 года я ехала в Москву с ученицей Веры Ивановны – с Верой Касаткиной. В Москве мы прожили с ней три дня вместе в гостинице «Москва». Родители Веры просили меня взять её с собой, чтобы она увидела столицу.
Вера перешла тогда в 9-й класс Шунгинской школы. Она развитая, умная девочка, начитанная, окончила в том году музыкальную школу. О чём бы ни говорила Вера, всё начинала со своей Шунгинской школы, с ученической производственной бригады, с Веры Ивановны.
– Моя младшая сестра Ира, – рассказывала Вера, – перешла в шестой класс, она в ученической бригаде полеводов, выращивают кормовую свеклу. А ученики старших классов – животноводы. Так что мы за время учебы в школе всё проходим – и полеводство, и животноводство. А я, Прасковья Андреевна, бригадир целой производственной бригады школы.
– Что же ты делаешь как бригадир? – поинтересовалась я.
– Много, но всё с Верой Ивановной, помогаю ей. Вот когда приходят к нам в гости специалисты и передовики труда, организуем им встречу. Помогаю наряды писать, кому где работать, формируем группы, проверяем явку. Мы хорошо работаем, дружно.
Я, Сережа Мозголин и Лена Шушаричева в прошлом году участвовали в районном конкурсе на звание лучшей юной доярки. Конкурс проходил в колхозе «50 лет СССР» в селе Сущеве. В июне это было. Туда, на конкурс, съехались со всего Костромского района, народу много было. Ехала я в автобусе и всё волновалась, вот, думаю, провалюсь, как стыдно будет тогда перед Верой Ивановной. Ведь она нас так хорошо учила машинному доению.
У нас были специальные уроки, посвящённые основам животноводства, которые проходят в оборудованном кабинете. В нём есть всё: трубы, по которым течёт молоко, бидоны, в которые оно поступает, доильные аппараты, на стене развешаны тематические плакаты, на которых указано, какие есть породы коров, как ухаживать за ними, как правильно доить.
Всю зиму мы учили теорию, в начале лета начали ходить на ферму, за нами закрепили группу из 28 коров.
У нас, Прасковья Андреевна, доят не только девочки, но и ребята. Вот в нашей группе я, Люда Касаткина и Сережа Комаров.
Смешно, Прасковья Андреевна, вспоминать, как сначала боялась я коров, всё мне казалось, что они меня или лягнут, или рогами боднут. А Вера Ивановна с такой любовью к каждой корове подходит, да так смело! Коровы подчиняются ей.
Вера Ивановна учила нас машинному доению, показывала, как массаж вымени делать, что выполнять после дойки.
Приехали мы на конкурс в колхоз «50 лет СССР», дали нам номера. Целая комиссия из важных специалистов и лучших дояров смотрела, как мы выполняем все процессы дойки. Ждала я своей очереди, глядела, как девчата доят – ловко, отлично. Ну, думаю, не сплошать бы мне, вон какие тут отличники понаехали.
Вот и мой черёд. Сильно волнуюсь. Но взяла себя в руки, вроде выговор сама себе сделала. Дело пошло спокойнее, чувствую, всё идёт хорошо, и стараюсь, спешу. Кончила, вернулась на свое место.
Пошёл доить Сережа Мозголин, он хорошо всегда доил, на него надежда большая. А ему не повезло. Переволновался, долго собирал аппарат, на этом потерял очки.
Я завоевала третье место, а Лена Шушаричева первое, она и в областном конкурсе, в котором участвовала, заняла первое место, а во Всероссийском, что проходил в Омске, третье. У нас вообще почти каждый год кто-нибудь из девочек завоевывает право участвовать во Всероссийском конкурсе.
Хорошо нас учат. У нас около школы расположен лагерь труда и отдыха «Юность» – жилой дом, столовая, открытая танцплощадка, дом разделен на две половины – в одной живут девчата, в другой – ребята. Там мы живём весь наш трудовой месяц, домой не ходим, хоть наши дома рядом. А уж как мы любим свой лагерь, Прасковья Андреевна, вы и представить себе не можете. Учимся и все ждём, когда же придёт лето и мы поселимся в лагере. Приходит день начала трудового месяца – по всем улицам деревни идут девчата и ребята с чемоданчиками в свою «Юность». Домой не тянет, хочется, чтобы этот месяц длился дольше. Работаем и весело отдыхаем. Распорядок дня у нас чёткий: когда работать на ферме, когда отдыхать.
Деньги за работу мы на руки не получаем, они идут на нас же, на организацию туристских походов. Мы уже ездили в Ленинград, побывали и в Одессе.
Прасковья Андреевна, а какие у нас праздники урожая весёлые да торжественные, прямо и не рассказать! После летней практики мы, старшеклассники, помогаем колхозу осенью убрать урожай, так вот как только соберут весь урожай, тут и праздник. На этом празднике урожая присутствует вся ученическая производственная бригада, на наш праздник приходят специалисты из колхозов «Новый путь» и «Дружба», дети которых учатся в Шунгинской школе, председатель сельсовета, председатели обоих колхозов, наши родители. На празднике выступают председатели колхозов, говорят о той большой помощи хозяйствам, которую мы, учащиеся, им оказали, хвалят нас. Потом выступают учащиеся нашей Шунгинской школы, и начинается подведение итогов соцсоревнования. У нас соревнуются класс с классом зимой, а летом группа с группой, победителям соцсоревнования вручают памятные подарки и грамоты.
Затем идёт конкурс на лучший букет цветов и лучшее блюдо. И блюдо и букет готовят заранее. Каждый класс представляет и защищает свой букет – объясняется, почему его собрали именно так и что нового в нем. А блюдо пробуют члены комиссии – это или щи, или разные салаты. Всех победителей угощают вкуснейшим тортом.
Вслед за этим выступает агитбригада учащихся, она рассказывает о нашей работе, затем от каждого класса – художественная самодеятельность, тут уж каждый класс старается подготовить лучшие номера. В прошлый раз, Прасковья Андреевна, мы с девочками танцевали белорусский танец, пели, рассказывали стихи про осень и урожай. Большой успех имели!
Мы вообще очень интересно и весело живем, ходим заниматься в кружок танца в Дом культуры колхоза «Новый путь», разучиваем бальные и народные танцы. Участвуем также в вокально-инструментальном ансамбле, увлекаемся спортом, любим спорт – ходим на лыжах, в спортзале играем зимой в волейбол и другие игры.
– Ну хорошо, – говорю я, – весело живёте, а в колхозе-то много молодежи, многие из вас остаются в деревне?
– Многие, – с гордостью отвечает Вера, – одни сразу остаются, другие учатся в сельскохозяйственных техникумах и институтах и возвращаются домой. После10-го класса остались в колхозе трактористами Коля Антонов, Саша Терентьев, Саша Карпов, Валера Пименов, да много их. На трактористов у нас учат ещё в школе, есть даже свой школьный трактор, выделенный колхозом. Все хотят учиться водить трактор – и парни и девчата. Я тоже в девятом классе начну учиться водить трактор.
– А по окончании школы куда думаешь пойти? – спрашиваю я Веру.
– Ой, Прасковья Андреевна, страшно даже сказать, хочется мне в Тимирязевскую академию в Москве, на зоотехнический факультет.
– Раз есть цель, – говорю я ей, – добивайся, ничего не бойся, волевой человек всего добьётся. Готовь себя к академии.
– А из колхоза я никуда не уйду, – твердо и как-то мечтательно говорит Вера, – никуда, хорошо у нас! Кончу институт и к себе, в колхоз «Новый путь»…
Вот так, как Вера, у нас рассуждают многие молодые, и не только потому, что у нас хорошо в колхозе – есть хорошие, есть похуже, а потому, что ведётся с молодежью большая работа, с детства прививают им любовь к родной земле, чувство высокой значимости сельскохозяйственного труда.
Ведь недаром молодёжь Костромской области стала зачинателем всесоюзного движения «С аттестатом зрелости, с комсомольской путевкой – на вторую целину».
И сельская средняя общеобразовательная школа делает очень многое по воспитанию у учащихся любви к сельскохозяйственному труду.
Слушая Веру Касаткину, я думала о Вере Ивановне Швелевой, восхищалась ею, ее благородным, таким нужным трудом воспитателя.
Вопросам профориентации сейчас у нас в Костромской области уделяется очень большое внимание. В одном только колхозе «50 лет СССР» около ста выпускников Сущевской средней школы работают животноводами, механизаторами и полеводами. Каждая сельская школа вместе с колхозом, на территории которого она находится, ищет свои эффективные методы проведения профориентации, свои способы закрепления молодежи на селе. Как я уже говорила, в 1976 году состоялся у нас в Костроме областной слет выпускников сельских школ, решивших остаться работать в сельскохозяйственном производстве. Это был первый такой слёт в нашей стране.
Такие слёты, как тот, стали доброй традицией у нас в области, а в 1978 году в Костромском районе был проведен Всероссийский слёт членов ученических производственных бригад.
Тогда, после первого слета, я послала по почте Нюше вырезки из газеты о слёте. И была очень удивлена, что на мое письмо не получила от Нюши никакой весточки. Что ж, думаю, знать, совсем отвернулась от нас и нашего сельского труда. Видать, нашла себе другую дорогу. А она, оказывается, и со своей дорожки сошла, и новую не нашла.
Только в Москве, когда я была там на последнем съезде комсомола, довелось мне по-настоящему и обо всём поговорить с Нюшей. Она рассказала:
– Получила я ваше письмо с газетными вырезками. В то время мы еще хорошо жили с Константином. Он был со мной ласков и нежен, говорил, что на работе только и ждал того часа, когда увидит меня. Я его любила всей душой.
Пришло ваше письмо, вырезки газетные, показала я их Константину, а он говорит: «Твоя мама Паня заманивает тебя обратно в деревню. Чего захотела! Сама всю жизнь с коровьим навозом возилась и тебя хочет заманить туда же».
Я было обиделась на Константина, молча спрятала письмо и вырезки, а потом стала думать: а что, может, прав Константин, хочет мама Паня вернуть меня домой. И шевельнулось во мне даже какое-то чувство раздражения.
А когда всё с Константином пошло вверх дном, стала я задумываться над своей жизнью. Вынула как-то ваше письмо и газетные вырезки, все снова перечитала, и как же я плакала над ними! И так мне жалко стало себя – ведь и я могла быть передовой из передовых. И знаете, мама Паня, как хотелось бы вернуть всё обратно, быть сейчас рядом с такими людьми, как вы, как Максимовна. И почему я не послушалась вас? Я предала сама себя, права была Вера, когда говорила мне это. Дала слово всю жизнь посвятить благородному сельскому труду, дала и сбежала. Нюша молча походила по комнате и вдруг как-то покорно сказала:
– Наверное, завидую я своей подружке Вере. И хотела бы прожить такую же героическую жизнь, быть так же счастливой, как вы и Максимовна.
Я молчала. Думала: «Мы счастливые?» И вспомнила все свои тяжелые горести и горести Шуры. И тут же другая мысль: «Да, мы счастливые, потому что отдали свои силы, свое сердце и душу любимому делу, потому что служим людям на самом нужном фронте – на продовольственном».
|
