Костромская ГСХА - неофициальный сайт

В ту ночь, когда Нюша осталась у меня ночевать и мы проговорили с ней до утра, она выглядела очень бледной. Мы сидели у меня в боковушке на высокой кровати друг против друга. Говорили шепотом, чтобы не разбудить Дуню – она спала в горнице за тонкой перегородкой.
– Мама Паня, – шепчет Нюша. – Вот все говорят: выбирай себе дорогу, все пути перед тобой открыты. Все, но ведь надо выбрать свой. Анастасия Иннокентьевна доказывала мне: «Ты отличница, хорошо училась, а для чего старалась, чтобы дояркой быть? Для этого и знаний много не надо. Ты иди подумай, для чего ты училась. Подумай хорошенько». Мама Паня, и вот я думаю: для чего я училась? Для чего?
Она замолчала и пытливо смотрела на меня.
– Ну и что же ты надумала? – спрашиваю её.
– Хочу лучше жизнь понимать, весь мир, чтобы не слепой быть, а сознательно по жизни шагать, чтобы овладеть специальностью, делом и быть в нем высоким мастером, творческим работником. Мне, мама Паня, было интересно учиться, узнавать всё новое и новое, словно посмотреть, а что там за поляной, за деревом, за тропинкой. Так и в школе училась, слушала учителей и всё думала, а что дальше? Задачу трудную дадут – интересно решать, я могла часами над ней сидеть и всегда думала: а всё же хоть ты и хитрая, я тебя доконаю, решу. И решала! И физику любила, много там интересных законов. История – тоже очень интересный предмет. А вечерами бегала на ферму, так хотелось скорее свою Веснушку увидеть. Тянет меня на ферму. Выйдешь на скотный двор, и сразу тебя теплом охватит, все коровы к тебе головы поворачивают, а Веснушка как увидит меня, так радостно мычит. Подойду к ней, а она мордой мне в плечо тычется. Мама Паня, будешь смеяться над тем, что говорю?
– Почему это я должна смеяться? Серьезный разговор ведём.
– А я правду говорю. И разве можно теперь на ферму идти неграмотной? Теперь же и механизмы на фермах, и стадо надо по науке вести, и племенную работу не забывать.
Потом другим, уже веселым голосом:
– А как молоко пахнет! Нет ничего лучше, чем запах свежего хлеба и парного молока. Правда, мама Паня?
– Правда.
– А я знаю, мама Паня, ежели я буду дояркой, так лучшей в области. Верите?
– Верю.
– Ведь интересно раздаивать коров, добиваться самых высоких надоев… – Тут она перебила сама себя и совсем тихо: – И почему они все в школе твердят, что я должна идти в институт? Мама Паня, вот вы всю жизнь занимались животноводством, вам интересно? Вот правду, всю-всю правду скажите. Вы любите свое дело. А почему? Я даже знаю, что на моём месте вы бы пошли на ферму. А мне говорят – учиться, пойдешь на ферму, всю жизнь каяться будешь. А мне хочется такую стежку-дорожку выбрать, чтобы было интересно, чтобы всю жизнь я была нужна людям. Мама Паня, подскажи!
Я начала не сразу. Замелькали одна картина за другой из моей тяжёлой, но интересной жизни – жизни, которую Я ни на какую другую не сменяла бы.
– Я не стану, – отвечаю я Нюше, – говорить, чем интересен, важен и нужен труд животновода. Просто я расскажу тебе о своей жизни, о нашей ферме, о том, как мы жили, трудились, боролись, и тогда ты сама поймёшь, чем же интересен и привлекателен наш нелегкий труд.
Знаешь, Нюша, меня спрашивают, сколько мне лет, я всегда отвечаю: столько, сколько Советской власти, потому что до революции у меня была такая тяжелая жизнь, что и за жизнь её считать не хочется. Наша семья Гавричевых была одна из самых бедных в селе Саметь. До революции у нас в нечернозёмной полосе, а значит, и в нашей Костромской области деревни были сплошь нищие. Малоземелье, плохая земля, зажиточные крестьяне безжалостно эксплуатировали бедных. Был у нас маленький надел земли, да обрабатывать его было нечем – не было ни лошади, ни сохи, ни скота. Мой отец, Андрей Севастьянович, вместе со многими мужиками нашего села уходил на заработки в Питер. Саметь славилась штукатурами, каменщиками, малярами. Ходили в столицу, работали там из последних сил, а домой присылали гроши. Подрядчики за всякую малость безжалостно штрафовали, обкрадывали мужиков. Семья наша бедствовала, иной год и картошки своей не хватало до новой. Мать батрачила у местного богатея, батрачила и моя старшая сестра Дуня. Шести лет меня отдали в няньки.
А уж как мы мечтали обрабатывать свою пашню, иметь своего коня, корову. Куда там! Из нищеты не вылезали. Я страстно хотела учиться, но мне удалось окончить только три класса. Началась первая империалистическая война, отец с братом ушли на фронт. Нужда совсем задавила нашу семью. Я стала вместе с матерью батрачить у Авериных – мне было тогда 10 лет. Работала как настоящий батрак – и сено сгребала, и полола, и снопы вязала, и коров доила. А зимой работала уборщицей в школе и училась ремеслу плетения. Много мне пришлось сплести корзин и сундуков, чтобы поддержать семью.
Когда победила революция и отец вернулся с фронта (брат пропал без вести), нам легче стало жить, даже купили коня. Сколько радости было, трудно даже тебе передать. Ночь всю не спали, бегали на коня любоваться, а уж конь-то был – маленькая, лохматенькая лошадёнка. Но началась гражданская война, наскочили «зеленые» на наше село, сгорела Саметь дотла.
Стали мы жить в соседней деревне Саково в семье материного брата. Его жена только и знала, что попрекала нас, нахлебниками обзывала. Отец, мать и я устроились работать в чайной, а лошадь пришлось продать. Не было ни сена, ни денег. Ох, как это было тяжело! Рухнули мечты о своем хозяйстве – ведь всю жизнь только и мечтали обрабатывать свою пашню, иметь лошадь, корову. Все рухнуло! Никогда не забуду, стояли мы у ворот – я, Дуня и моя младшая сестра Нюра – и смотрели. как медленно, вроде нехотя уходила от нас наша неказистая лошадёнка, как шел отец удивительно прямо, не оглядываясь назад. Дуня плакала, и мне было её ужасно жалко. Она была уже на выданье, а приданого не было, опять мы стали безлошадными. Плакала, всхлипывая, и Нюрка.
Работали мы в чайной, нуждались крепко. А тут подошло время беседок. Горе горем, а молодость брала свое. Начала и я ходить на беседки. Юбчонка старенькая, кофта вся в заплатках, башмаки хуже некуда. А уж пела как па беседках! Голос у меня был красивый, сильный. И отплясывала не хуже тебя. Завязалась у нас любовь с Митей Прохоровым, а семья их еще беднее нашей, изба совсем покосилась, того гляди рухнет. А Митя башковитым парнем был, первым у нас в Самети в комсомол вступил, помог ячейку организовать и стал её секретарем. Газеты читал, а у нас тогда мало кто в деревне газету-то и в руках держал. Парнем он был видным, красивым, смелым и очень правдивым. Любовь у меня к нему была большая, и он меня крепко любил. Узнал отец, что я с Митей Прохоровым гуляю, и сразу разгневался.
– Сама голодранкой ходишь, – кричал он, – одеть нечего, да ещё с таким же нищим гуляешь! Нет моей воли на это. Замуж пойдёшь только за лошадного.
Отец в гневе страшен, а я смолчать не могу, уж так Митя мил мне был. Смотрю я на отца, не отступаю от него и смело говорю:
– Ты и запретить мне гулять с Митей не можешь. Осенью замуж за него пойду.
У отца от гнева глаза побелели, снял он с гвоздя вожжи, что остались от нашей лошаденки, да и избил меня. Да так, что я два дня ходить не могла. А как чуть в силу вошла, вечером из дома выскользнула, да к Мите. Дело к осени было, темнело рано. На улице холодно, темно, а мы стоим у реки под большой веткой, крепко обнявшись, да и думаем, как нам быть. Митя и говорит, что напишет письмо в Петроград к своему дяде, тот на заводе работает, попросит, чтобы он поначалу приютил нас и на завод помог устроиться работать. Так и решили. Написал он, да ответ-то пришел не тот, что мы ждали. Писал Терентий Прохоров, что без разрешения родителей не приютит он нас, а на завод устроиться трудно. Но пусть Митя приезжает один, дядя, мол, на заводе работает давно и попытается Митю устроить – мастер, поди, не откажет племянника принять.
И говорит мне Митя, что поедет в Петроград, заработает деньги, вернется, купит лошадь, корову и придёт к моему отцу свататься за меня. А я помнила, как ждали мы от отца денег из Питера и как мытарился он там, присылал нам какие-то крохи. И не верила я, что Митя привезет деньги, мне уже не хотелось, чтобы он уезжал. А Митя на своем стоял – здесь, в деревне, ничего он не заработает.
Вскоре взял меня отец с собой в Кострому на базар, на обратном пути заговорил он о Мите и обо мне, но не обидно, не сердито, а так раздумчиво. Больше о своей горькой жизни говорил, о том, как из сил выбивался, работал, мечтая о своем хозяйстве, даже во сне видел, что покупает он коня. А я слушаю да вспоминаю, как плакала у пустых яслей, когда лошаденку свою продали, отец же всё продолжал и продолжал говорить, и голос его был добрым.
– Нет у тебя хозяйства, – говорил оп, – и в деревне ты уже не человек. Ведь здесь главное – поле, его обработать надо, урожай с него получить, вся жизнь идет от поля. А коли тебе нечем поле обработать, ты ничто, не человек. А баба? Какая баба в деревне приметная? Да та, что с мужиком своим на лошади в поле едет, свою пашню обрабатывает, свой огород имеет, лошадь, корову, овец. Идет она по деревне смело, хозяйкой, ей все кланяются. А когда твоя мать идет по деревне, её никто и не видит, потому как хозяйства своего у нас нет.
Он говорил, а я с тоской думала о том, что приедет Митя без гроша в кармане, и мне тогда всю жизнь только смотреть да завидовать, как другие на пашне на своей лошади работают, свое хозяйство имеют, а ты всю жизнь словно сиротинушкой живи. Тоскливо мне стало и страшно, и я вдруг говорю отцу:
– А я, папаня, за Митю-то Прохорова погожу замуж выходить.
Вечером мы встретились с Митей у нашей ветлы, и я говорю ему, что не могу дать клятвы ждать его из Петрограда.
Митя стал таким бледным, что любовь и жалость каменной рукой сжали мне сердце. Но тут ясно вдруг вновь предстала перед глазами картина, как отец уводит от нас нашу неказистую лошаденку и мы, сестры, отчаянно плачем – рушились наши мечты. Слезы застлали мне глаза, крепко обняла я Митю, поцеловала и бежать домой.
– Мама Паня, да неужели вы Митю бросили? – взволнованно шепчет Нюша.
– Бросила. Трудно теперь это понять – совсем другая жизнь пошла. Вот захотела ты и осталась в колхозе, и все здесь твоё – и пашня, и машины, и скот. Любишь свое дело – почёт тебе и богатство. Всё в твоих руках. Не так было тогда, Нюшенька, не так. Не думай, не о богатстве я мечтала, а о нашем крестьянском труде, о нашей жизни. Ты вот слушай дальше. Отец уже умер, когда посватался за меня Сергей Корнев, из состоятельной семьи. Семья у них была большой, трудолюбивой, лошади были, коровы. Всё держал в своих крепких руках отец Сергея – Алексей Иванович. Мужик он был сильный, суровый, сам работал за десятерых и своих домочадцев заставлял так же трудиться. Мой отец, умирая, взял с меня клятву, что замуж я выйду только за лошадного. И вышла я замуж за Сергея, вошла в семью Корневых.
Только счастья мне их богатство не принесло. Опять труд у меня был подневольный, не приносил он мне удовлетворения, шёл он только на пополнение богатства Корневых. Все у них было подчинено страсти накопительства. Душно, тягостно мне было в их доме. Настояла я, и мы с Сергеем ушли из его семьи, стали жить у моей матери. Старик, Алексей Иванович, в ярость пришел, что сын и сноха из-под его власти ушли, ничего нам не дал, не выделил. Но не испугало нас это – на волю ушли из душного корневского дома. Когда стали организовывать колхоз у нас в Самети, мы с Сергеем первыми вступили в него.
Коротко скажу о себе: недолго прожила я с Сергеем, ушла я от него – пил он, потом мне запрещал работать в колхозе, а я хотела всю душу вкладывать в дела колхоза «12-й Октябрь». Вышла я второй раз замуж за Никандра Николаевича Малинина, человека всеми уважаемого, отдававшего много сил колхозу. Вместе увлеченно работали, жили очень счастливо. Он умер незадолго до войны. От него у меня родился Лёва. А Лида от Сергея Корнева.
Ты слушай дальше. В 1935 году правление колхоза назначило меня заведовать фермой крупного рогатого скота. А было мне тогда, Нюша, тридцать лет. Страшно боялась я взяться за дело – опыта-то нет, знаний особых никаких. Была только большая любовь к животноводству и страстное желание наладить работу на ферме. А дела на ней были плохи, коровы пришли к нам из единоличных хозяйств, беспородные. Молока давали мало, среди телят был большой падеж.
Много я видела, много пережила, а вот одну из тех ночей забыть не могу. Было три часа ночи, не шёл ко мне сон. Душа болела за ферму. Встала, оделась и из дому. А погода ужасная, страшный мороз, вьюга. Шла с трудом, медленно выбралась на главную улицу и здесь встретилась с телятницей Егоровой. Смутное беспокойство и ее погнало на ферму. Ид м, низко склонившись, колкий снег режет лицо, слепит глаза. Миновали околицу. Здесь ветер еще яростнее, снегу намело столько, что идем мы, проваливаясь в нем чуть ли не по пояс. И вот в снежном круговороте вырисовывается коровник, рядом с ним телятник. Входим мы – сердце у меня так и упало. Лежит мертвый теленок. А рядом ревет телятница. Уже пало двое. Теперь вот этот – от лучшей коровы, телёнок хороший, пригожий. Да что же это такое?
– А что было-то? – с интересом и тревогой спрашивает Нюша.
– Погоди, всё расскажу по порядку. Стоим мы и думаем – неужто простудился? Вроде в телятнике и не холодно. Топим печь, жара, по всюду пар, и воздух тяжелый, спертый. Мы мыть полы. Вымыли, выскребли, чисто стало, как в хате, но воздух все равно сырой, тяжелый. Весь день провела я в телятнике, только на часок-другой сбегала на ферму. Ночевать осталась там же вместе с дежурной. Следим за печью, смотрим за телятами. Еле горели лампочка, темно. Снаружи тоскливо надрывно выл ветер, а в телятинке чисто, тепло, но душно. Телята спят, только один не спал – хрипел. Прикрыла его мешковиной, сняла с себя стеганку, отдала ему. А он глядит на меня своими большими печальными глазами и вроде просит помощи, да так жалостливо. Отойду от него, похожу по телятинку, вернусь, а он ну прямо человечьими глазами смотрит, только по говорит. Вижу, что погибает, а помочь ничем не могу.
– Ой, как же так, – выдыхает Нюша. – Ветеринара же надо было вызвать, мама Папя!
– Вызывали. Ветеринар у наших телят находил легочно-простудные заболевания. Мы уж так за ними ухаживали, а падеж все продолжался. Сорок пять процентов телят потеряли тогда. Один за другим погибали.
– Ужас какой! – шепчет Нюша. – Я, поди, плакала бы не переставая.
– Да, трудно было, ох как трудно! – подтверждаю я. – К утру и этот погиб. Глаза стеклянные, неподвижные, а мне кажется в них укор. Что делать? И вот у нас на партийном собрании решили послать меня и бригадира фермы, Елену Васильевну Баракову, в племенной совхоз «Караваево», что в нашем Костромском районе. У нас тогда по всей области шла слава об их старшем зоотехнике Станиславе Ивановиче Штеймане.
– Ой, я знаю! – восклицает Нюша. – У нас в колхозе о нем чудеса рассказывают, уж такой, говорят, был зоотехник, лучше не найти, много он сделал для выведения костромской породы крупного рогатого скота. Правда ведь это?
– Сущая правда. И вот Станислав Иванович показал нам совхозный телятник, мы диву дались – телята-то у лих все как на подбор – крепкие, здоровые, упитанные.
– Откуда у вас такие телята и почему падежа пет? – робко спрашивает Баранова.
– Падёж? – смеется Штейман. – Мы его не знаем. А у вас, слыхать, дела идут неважно?
– Что там неважно, – отвечаю ему, – совсем плохо. Много телят дохнет. Почти половина.
Штейман посерьёзнел. Целый день провел он с нами, все показывал да разъяснял, как растят они молодняк.
– Мы воспитываем телят, – рассказывал он, – холодным методом, то есть содержим их не в теплом помещении, а на холоде.
– На морозе? – удивляюсь я. – И они не гибнут?
– Сами же видите, какие у нас телята, – отвечает он. – Мы их закаливаем, и они прекрасно развиваются и растут. Не свежего и морозного воздуха бояться надо, а сырости и грязи. Сырости! Телёнок всегда должен иметь сухую и чистую подстилку, ее почаще меняйте, а холодного воздуха не бойтесь.
Нам очень понравился телятник у карачаевцев – сухой, светлый, чистый. Нас, конечно, поразило отсутствие печей, выходит, даже в самые сильные морозы телятник у них не отапливался.
Штейман показал нам деревянные клетки, которые стояли друг против друга вдоль обособленного отделения телятника. Посередине клетки отверстие, в которое телёнок может свободно просунуть голову. Каждый телёнок имел свою клетку, она невелика, стоит на ножках, а в полу щели, через них моча свободно стекает на пол телятника. Клетка не тяжёлая, её легко передвигают и ломом убирают замерзшую жидкость. На пол клетки настилается толстый слой соломы, и теленок всегда имеет сухую, мягкую подстилку; как только она загрязнится, ее тут же сменяют. В зимнее время клетки покрывают сверху соломенным матом. Штейман нам объяснил, что они тщательно следят за тем, чтобы внутри помещения не было сырости и сквозняков, так как именно они губительно действуют на здоровье телят. В этом отделении держали телят пятнадцать дней после рождения, потом переводили в общее помещение телятника. Когда мы, Нюша, вошли в это .отделение, телята выставили в отверстие свои головы, растопырили уши и уставили на нас свои большие любопытные глаза. Они тут же потянулись к Штейману, видать, хорошо знали его и, когда он ласково трепал их за ушами и гладил, норовили поймать его пальцы своими широкими мокрыми губами. Мы им не понравились, почуяли, что чужие, отворачивались от нас, а иные и совсем спрятались в клетки.
Ты, Нюша, любишь скотину, потому можешь понять наше состояние тогда. У нас на глазах просто слезы были, до чего нам были дороги даже эти чужие, ненашенские телята, до чего порадовал нас их здоровый, весёлый вид. Надо много учиться и много знать, чтобы выращивать скот, ухаживать за ним и получать от него максимум, что только может дать данная порода. А тебе вот в школе кто-то сказал: зачем учиться, коли идёшь ты в доярки? Какая же это чушь, видать, учитель твой понятия не имеет, что такое сельское хозяйство в наши дни.
Да, неучу нечего в нём делать, коли хочет он быть настоящим высококвалифицированным работником. Твои учителя не понимают всю прелесть, всю несказанную радость труда животновода. У каждого животного свой характер, свой поров, свои привычки. Я вот не понимаю, почему, когда хотят подчеркнуть в человеке грубость, жестокость, тупость, называют его скотиной. Как это неправильно и возмутительно! Сколько нежности и любви у скотины, ты только посмотри, как корова лижет своего теленка, сколько у неё любви и нежности. Ты сама знаешь, как встречает тебя Веснушка, видала, наверно, сколько радости в её больших глазах, когда ты подходишь к ней.
– Вижу, вижу, мама Паня. Это правда, Веснушка все понимает. Она даже сердится, когда я подхожу и ласкаю другую корову. Помнишь, как Буй сорвался с цепи, а я его не испугалась? Потому что хорошо, по-доброму с ним заговорила, и он это очень хорошо понял. Ну а дальше, дальше что? – уже нетерпеливо спрашивает Нюша.
– Что дальше? Много полезного и удивительного увидели и узнали мы в совхозе «Караваево». Вернулись к себе в колхоз какими-то другими людьми, наша работа приобрела новый, глубокий смысл. Мы по-новому осознали вдруг те огромные задачи, которые должны были сами решать, увидели те беспредельные возможности, которыми обладали и о которых мы никогда не думали.
Обо всем увиденном в «Караваеве», обо всем продуманном и прочувствованном мы рассказали на заседании правления колхоза, на которое были приглашены и все работники фермы. И всё, что нам так понравилось у караваевцев, мы предложили внедрить у себя. Да не тут-то было. Новое почти всегда принимается в штыки. Вот и надо уметь это новое отстаивать и в жизнь проводить. Это первая заповедь в любой работе, Нюша!
Ох и досталось! Колхозники возмущались, кричали до хрипоты, мол, кто это нам разрешит телят на морозе морить. Не дадим, да и всё! Понимаешь, Нюша, у нас в Самети и в других соседних деревнях еще до революции стадо улучшалось швицким скотом. Этот скот непривычен к нашим северным морозам. Коровы зимой резко снижали продуктивность. Колхозники, имевшие в своих личных хозяйствах коров этой породы, содержали их в тепле. И сейчас многие и слышать не хотели, чтобы колхозных телят выращивали в неотапливаемых помещениях. Мы с Бараковой терпеливо уговаривали, объясняли, я напоминала случаи, когда у нас в Самети коровы телились в холодных дворах, а телята в течение полусуток простаивали в холодных помещениях и не погибали. Однако противники холодного метода нашли поддержку у некоторых членов правления колхоза. Спор разгорался, но нас поддержала партийная организация, и с её помощью мы уговорили колхозников согласиться на опыт. И эксперимент начался. Если бы ты, Нюша, могла только представить себе, сколько было волнений и забот!
Начали мы оборудовать телятник. Поломали печи, вытащили кирпичи и весь мусор, тщательно провели дезинфекцию, все щели и дыры старательно законопатили, чтобы не было сквозняков и было сухо. Плотники нам понастроили клетки как у Штеймана. В общем, приготовили телятник к приему питомцев.
Морозы стояли сильные, а тут пошли отёлы. Первой телилась наша лучшая в стаде корова. Телилась трудно, теленок шел неправильно – тянули за ноги. Баракова вся взмокла, капли пота покрыли весь лоб, я ей помогала как только могла. А коровушка бедная, почувствовав помощь, приподняла голову да на нас глянула ну настоящими человеческими глазами, а в них слезы! Теленка ждали крупного да сильного, а родился-то хлюпенький, слабый. Мы смотрели на него, и страх нас брал – как такого-то хилого на мороз тащить. Баракова и говорит:
– Паня, а может, не этого, а какого другого па мороз-то вытащим?
Взяла я на руки телёнка да и тащу в клетку, Баракова мне помогать, а у самой слёзы по щекам текут. И с коровой-то намучилась, и телёнка жалко. Поместили мы новорожденного в клетку, укрыли байковым одеялом и соломой, а сами не уходим, смотрим на него – неровен час, замёрзнет в холоде. Ну а телёнок ничего себе, лежит, притих, потом ерзать начал и вдруг взял да и встал. Слабые ножки-то его дрожат, вытаращил он на нас свои огромные глаза, смотрит. Мы всю ночь не отходили от него, а он ничего, спал.
В колхозе нас ругали почем зря, но мы терпели, отмалчивались. А теленок рос себе и рос, здоровенький, веселенький. Уж столько народа перебывало в эти дни в телятнике, все удивлялись, охали, ахали – теперь вроде и поверили нам. А мы вскорости запретили посторонним входить и телятник, чтобы какой-нибудь заразы не занесли. Ну что ж, шло время, все клетки заполнились телятами, которые росли, крепли, ни одни не пал. Поняла ты, Нюша, какое счастье переживали мы с Бараковой, когда вырастили всех телят и ни один не погиб?! Нет, понять это трудно, это надо пережить. И это время было одним из самых счастливых и интересных в моей жизни. Но, пожалуй, еще более интересное и трудное время было, когда участвовали мы в выведении новой костромской породы крупного рогатого скота.
– Мама Паня, – тихо говорит Нюша, – а я понимаю, какими вы были счастливыми, когда опыт-то у вас удался и ни один телёнок не погиб. Понимаю! Я б тоже была бы такая же счастливая.
– Ну вот видишь, счастье-то в труде, в творческом, живом труде! Когда работа тебе нравится, никакие трудности не страшны. Любимый труд всегда помогает человеку, и легче пережить горе, если оно нагрянет на него. Самое главное, Нюша, выбрать себе такую профессию, которая тебе нравится, в которой ты сможешь развернуть все свои способности, все силы, которая целиком тебя захватила бы. Мне очень жалко тех юношей и девушек, которые уходят от крестьянского труда. Ведь многие из тех, которые бросили родные места, именно здесь проявили бы свои способности, именно здесь, продолжая дело своих отцов и матерей, прославили бы себя и свои родные места. Конечно, если есть у тебя какой-то другой талант, никто тебя удерживать в деревне не станет. Вот ты знаешь мою внучку Люсю – большие у неё способности к музыке, слух абсолютный, и разве я оставила её в деревне, хотя всегда жила во мне мечта, чтобы и дети мои, и внуки, и правнуки работали на земле, в сельском хозяйстве. Люся успешно окончила музыкальное училище, сама уже преподает в музыкальной школе и подлинное счастье находит в музыке. И никто её не осудит, что выбрала она себе эту профессию. А вот другой случай. У нас из Самети уехала Люба Иванова, да ты её помнишь, она еще на районном слёте животноводов выступала. Очень хорошо работала.
– Люба-то! Знаю. Неужто уехала?
– Уехала. Бросила дело, к которому была очень способна, а теперь плачется. Когда жила в Самети, была первой, а в городе-то неприметна, живёт без счастья в труде. Спрашивается, зачем уехала? Да и сама не знает, зачем покинула отчий дом. Ищут счастья в чужих местах, а оно, оказывается, у них рядом, в родном колхозе, на родных полях, на фермах. Не забывай об этом, Нюша. Ну а как выводили костромскую породу крупного рогатого скота, расскажу тебе вкратце, смотри – уже третий час ночи, а мы все говорим да говорим, поди, спать-то хочешь?
– Спать? – возмутилась Нюша. – Какое тут спать? Вы говорите, а я все думаю, думаю. Очень мне нужен этот разговор, мама Папя, очень нужен!
– Ну, тогда слушай. Когда мы были с Бараковой в совхозе «Караваево», Станислав Иванович Штейман из телятника повёл нас в коровник. Увидели мы их коров – красавицы, каких мы и не видывали: высокие, крепкие, с большим выменем. А от одной коровы глаз отвести не могли, уж так хороша, была. Смотрели на неё с восхищением, и зависть нас брала – вот, думаю, нам бы такую. А Станислав Иванович в это время и говорит:
– Это наша лучшая корова Послушница-II, мать ее была простой беспородной коровой, а дочку вот какую вырастили. Хорошим кормлением, уходом да раздоем можно очень многого добиться. Послушпица-II стала мировой рекордисткой.
Известнейшая корова в США по кличке Проспект дала наибольшее в мире количество молока – 15 610 литров за год, а знаменитая американская корова голландской породы Денди – самое жирное молоко, из него за год выработали 636 килограммов сливочного масла. А наша Послушница-II за год дала 16 262 литра молока, больше, чем Проспект, а из него 639 килограммов масла получили, больше, чем от Денди. И вы можете и должны из своих бурёнок-пестрянок сделать таких рекордисток. Все в ваших руках.
– Да разве мы волшебники? – спрашивает Баракова. А Штейман в ответ:
– Да, волшебники, потому что мы, животноводы, преобразуем природу.
И тут вдруг он лукаво улыбнулся и спросил нас:
– А вы знаете, кто мамаши наших коров? Не знаете? Забыли? Так я напомню. У вас в Самети приобрели мы коров. Может, вспомните, приезжал я к вам с нашим директором совхоза. Мы знали, что кое у кого из ваших крестьян были неплохие коровы, присмотрели мы их и за хорошие деньги купили. И стали работать и с ними, и с их потомством. Уход – это всё, он ведь не только закрепляет наследственные качества, но и развивает, улучшает их. И вы работайте со своим стадом, улучшайте его, помните: уход, рацион, раздаивание должны быть в центре вашей работы.
И мы тогда увидели перспективы в своей работе. Ведь до этого мы просто кормили коров, так, как испокон веков делали это крестьяне, кормили тем, что было, не задумываясь о калориях рациона. Мы ухаживали за коровами, не придавая этому никакого особого значения, и поэтому очень часто это «ухаживание» было далеко не на высоте – выгребали только навоз из коровника, чтобы не потонуть в нём, иной раз чистили коров, а доили их как умели, бесхитростно. А ведь, оказывается, есть раздой, массаж вымени, целое умение – как доить, как раздаивать. Оказывается, надо не ждать, когда колхоз сумеет купить племенных коров, а самим улучшать породу наших бурёнок. Оказывается, мы не просто доярки, скотники и пастухи, ничего не определяющие, а животноводы, которые могут создать такое чудо, как Послушница-II. Мечты! Они охватили тогда меня и Баракову, раскрыли перед нами необычный, просто сказочный мир.
Условия работы на ферме были тогда очень трудными. Доили четыре раза в сутки, вручную. Руки ноют, спину ломит, а ты подоил, да еще три раза в сутки напои коров, ведер по 60 потаскай, пока всех вволю не напоишь. С водопоем очень тяжело было. На наше стадо требовалось в сутки более тысячи ведёр воды. Воду нам привозили два колхозника в любую погоду – и в дождь, и в мороз. В бассейне она согревалась, и доярки ведрами разносили её по стойлам. Коров надо напоить вволю, и мы, бедные, таскали эту самую воду до изнеможения. Да ещё корма надо было раздать, делалось это тоже вручную. Многие доярки из-за таких больших трудностей уходили с фермы. Помню, Софья Полякова, придя к нам на ферму дояркой, заявила, что пришла временно – помочь, выручить нас; Катя Кузнецова совсем было собралась уйти, плакала, говорила мне:
– Паня, милая, не могу, моченьки нету, руки ноют, хоть в голос кричи! Доишь, доишь, и конца нету! А там вёдра таскай! А уж руки-то, руки ужас как болят! Ноченьки все напролет, Паня, не сплю, не знаю, как руки уложить. Уж не обижайся, ради бога, уйду я с фермы.
Не ушли они, ни Софья Полякова, ни Катя Кузнецова. Обе остались на ферме, проработали на ней более 20 лет, заслужили признание народа. В 1949 году Кате Кузнецовой было присвоено высокое звание Героя Социалистического Труда, через год эта же награда была вручена и Софье Поляковой. И никто в то трудное время не ушёл с нашей фермы, потому что захватила всех нас интереснейшая работа, потому что повяли мы ее значимость, стали новаторами в своем нужном деле.
С чего же мы начали? В племенном деле, как ты, Нюша, представляешь, мы ничего не понимали. Обратились к Госплемрассадник. Там очень серьезно относились к нам – в неделю по нескольку раз приезжал к нам их директор И. Э. Горохов. Он во многом помог в работе, читал лекции, проводил беседы, вместе с нами выработал точный распорядок дня на ферме, рацион животных, правила ухода за ними. Много внимания нам уделил и директор племсовхоза «Караваево» В. А. Шаумян. Мы организовали курсы, на которых вместе с теоретическими занятиями проводились практические. Научные работники Государственного племенного рассадника составили нам план селекционно-племенной работы.
И мы взялись за дело. Прежде всего надо было отобрать лучших коров в свое племенное ядро. Ох как трудно было нам отобрать – ходили мы около наших разномастных, неказистых коровёнок и не знали, на каких выбор-то свой остановить, как выявить их возможности. Объяснили нам, что выбирать надо по основным показателям: удою, здоровью и экстерьеру. Что ж, ходили средь коров, смотрели, оглаживали, вспоминали всё, что знали про них, совещались. И уже при отборе каждая доярка почувствовала свою ответственность, поняла, что отныне она участница необычной, новой, большой научной работы.
В общем, отобрали мы коров, а когда приехали из Госплемрассадника да увидали наших-то отобранных, посмеялись, пошутили, но говорят: коли нет лучших, работайте с этими. И мы начали работать. Никогда еще наших коров так не кормили и не холили. Аппетит у них был отличный. Но следили, чтобы они не разжирели, хорошо их раздаивали. На ферме был установлен строжайший порядок, и мы придирчиво следили, чтобы он никогда не нарушался. Сами животные настолько привыкли к расписанию, что нарушение его вызывало у них большое беспокойство. Стоит, например, чуточку повременить с чисткой или с прогулкой, как они начинают мычать. Задержан водопой – опять мычат. А как понервничают, так молока тут же дают меньше. Если подоишь не вовремя, совсем дело плохо.
Завели мы по указанию Госплемрассадника различные журналы, чтобы контролировать выращивание молодняка, привесы, кормление, отёлы, ежемесячно учитывать удои от каждой коровы. В журнал кормления записывали рацион, в заводскую книгу заносили все данные о животном: происхождение и показатели родителей, основные промеры, вес и изменение его по годам и т. п. Научили нас работники Госплемрассадника, как грамотно вести эти журналы, что и как записывать. Аккуратно вели мы эту работу, и она во многом помогала нам в нашей борьбе за повышение продуктивности стада, за создание племенного стада.
Понимаешь, Нюша, все доярки, скотники увлеклись этой работой. Подъём большой был, работали творчески, с азартом. Ухаживали мы за своими коровами так, что лучше уж некуда. Поили, кормили, на прогулки водили, чистили, пестовали их, как малых деток.
Все у нас на скотном дворе было по-новому. Взять хотя бы дойку. Нас учили: хотите добиться высокой продуктивности коровы – упражняйтесь все время в массаже вымени. Мы и упражнялись. В коровнике всякие окрики, громкие разговоры, грубое обращение с животными у нас были строго запрещены. Перед дойкой доярки обмывали теплой водой вымя, насухо его вытирали. Затем проводили первый массаж вымени, подготавливающий корову к дойке. Тишина в коровнике полная. Только слышно – дзинь, дзинь, дзинь… Это сильные струи молока падают в ведра. В середине дойки – второй массаж. Коровы стоят смирно-смирно. Вымя снова наполняется молоком. Теперь в той же тишине слышится шипение – молоко в ведрах пенится под новыми струями. После окончания дойки – последний массаж. И так доярки работали с каждой из десяти коров, прикрепленных к ним.
Наши коровы были покрыты породистыми быками. Надо было организовать отличный уход за сухостойными коровами, ведь в утробе матери начинают закладываться качества животного. И вот мы всех сухостойных коров поставили в условия лучшего кормления, ухода и содержания. И тут в колхозе у нас снова скандал разыгрался. Во многих крестьянских хозяйствах укоренилось представление о том, что если коровы перед запуском дают мало молока, то их можно как следует и не кормить. Сама, поди, не раз видела: прекратят доить корову и тут же переводят ее, бедную, на сено и воду. Приведут такую корову в родилку, а она еле ноги волочит от слабости. Ну и понятно, что телятки-то рождались хилыми, слабыми. И вот, как установили мы для сухостойных коров усиленное кормление, начали обвинять меня – заведующую фермой, что я-де разбазариваю корма, что доярки кормят да холят коров, которые и молока-то ужо не дают. Крика было и не оберешься, вызвали меня даже на правление колхоза. На правление я с Гороховым пошла, он им там целую лекцию прочитал о том, что усиленный уход и кормление сухостойной коровы должны идти на пользу потомству.
С нетерпением ждали мы телят. Понимали: коли плохонькие родятся, засмеют нас! Да не в этом только дело! На карту поставлена была вся наша работа, паша вера.
– Мама Паня, как я вас понимаю. Уж я бы волновалась, ночи, поди, не спала бы!
– Правильно, и страшно было, и интересно, и волнения-то сколько было! И эти общие волнения, общие поиски, работа, борьба сплотили нас в одну дружную семью.
Корова Маруська телилась первой, была она упитанная. Отелилась легко, а уж телочка была так загляденье одно – крупной, крепкой. Назвали мы ее Рогнедой.
А потом телились Волга, Буренка, Пестрянка, Перуя. Все они были крепкими, все телились без трудностей, и телята появлялись на свет такие, что хоть на выставку вези. Радовались мы беспредельно. Но опять же волнения было хоть отбавляй. Сколько же теперь молока дадут наши обихоженные буренки?
Тут уж весь колхоз следил за результатами дойки отелившихся коров. Только и слышно было со всех сторон: сколько сегодня?
Волга, когда мы отобрали её в племенное ядро, давала в год тысячу литров молока, то есть в среднем в день чуть больше трех литров. А теперь дала восемь литров! На другой день 9, потом 10. 12 литров молока в день. Да, дойти с 3 до 12 литров – это победа. Пусть еще не столь большая, но победа.
А уж сколько разговоров было в деревне! Прибегали колхозники на дойку, многие сами смотрели, как мы молоко мерили. И другие наши пестрянки и белянки, да все отобранные в племенное ядро утроили надой молока, а какая и того больше. И уже никто из наших доярок не помышлял уходить с фермы. Нам было теперь интересно всё. А ведь племенное дело требует упорной, каждодневной систематической работы по улучшению стада, породистости животных, и результаты приходят не сразу, а постепенно, со временем.
Но вот в одно утро ты вдруг видишь, что перед тобой совсем не та Маруська, что ты знала неуклюжей, :вертлявой, вечно голодной, а красивая корова с гладкой шерстью, с иными повадками, и на тебя, обихаживающую её, смотрит она гордо, независимо. Такими стали, Нюша, наши коровы.
Ну уж о телятах, о том, какие из них коровы и бычки получались, и говорить не приходится. Ухаживали мы за телятами, не жалея сил. У нас тщательно и продуманно был составлен план выращивания молодняка – здесь и строгий, богатый рацион, и прогулки, и подготовленные пастбища. Привес каждого теленка в сутки у нас был 870–930 граммов, а то и более. Выросла Рогпеда, дочь беспородной коровы Маруськи, до этого тощей и низкорослой, в красивую, статную корову с удоем 3874 килограмма молока, 3,98 процента жирности. Во всем стаде выделялась Рогнеда и была бы первой нашей коровой, если бы не Милка-50, дочь Иньки и Альберта. Та была такой красавицей, что о ней заговорили в округе, надой у неё был наивысший в стаде – 7255 килограммов в год! Столько молока давали у нас раньше семь беспородных коров. Милка-50 вырвалась, конечно, далеко вперёд, но и на остальных наших «деток» мы не жаловались. Репка давала 3458 килограммов молока о жирностью 4,1 процента, Тара – 4369 килограммов такой же жирности. А внучата наших пестрянок были еще лучше, они превзошли все наши ожидания. Внучка Маруськи – Пленница, тоже красавица, давала в год 7007 килограммов молока, а внучка Волги – Волшебница – 11600 килограммов при жирности 4,22 процента.
– Вот здорово! – жарко шепчет Нюшка и обнимает меня.
– Вот так. – говорю я ей. – Колхоз-то ваш не за горами и морями от нас, а вы знать ничего не знаете про наше стадо, а история у нас поучительная. Вы, молодежь, зачастую ищете геройские дела в любом другом месте, только не в своем родном селе, забывая, не задумываясь над тем, что подвиг-то ждёт вас в вашем колхоза, в вашем хозяйстве. Ищите же свою дорогу здесь, на своей родной земле, экспериментируйте, добивайтесь неслыханных урожаев, неслыханных надоев молока.
Природа богата, богаче, чем мы думаем, ее возможности велики. Как космос ещё не изучен досконально, так и природа далеко не изучена человеком. Вот где огромные перспективы, вот где необозримое поле для открытий, для настоящей творческой работы. А сколько молодежи отмахивается от интереснейшей, захватывающей работы в сельском хозяйстве и подается но знай куда. А ты вот остановись на минутку, прикинь-ка, задумайся, не с предубеждением, а серьезно, по-умному огляди поля, среди которых ты вырос, посмотри на фермы, на село родное. Задумайся и прими решение самостоятельно, а не по подсказке – иди, мол, в институт, все равно в какой, либо езжай в другие места, а какие – Всё равно. Так-то, Нюша.
А мы, Нюша, испытали наивысшую радость, которую дала наша тяжелая, по интересная работа. Понимаешь, караваевская мировая рекордистка Послушница-II не была уже для нас отдаленной мечтой. Появилась наша Волшебница, которая давала столько же молока, сколько прежде давали 11–12 коров. Теперь наш труд, наши бессонные ночи, все волнения и неприятности окупались результатами! В 1939–1940 годах наша ферма была участницей Всесоюзной сельскохозяйственной выставки. Коллектив фермы наградили дипломом 1-й степени, а ряд животноводов – медалями выставки. В 1940 году мы вырастили 13 голов молодняка «элита-рекорд» и 40 – по первому классу. Ты вспомни, с чего мы начали: дохли у нас телята, теряли их до 40 процентов. А тут молодняк «элита-рекорд»! Было чему радоваться, Нюша, было чем гордиться.
И знаешь, Нюша, должна тебе сказать, что жили мы тогда очень интересно. Ты думаешь, мы только в коровнике все время проводили? Нет, дорогая, не так. Кто хорошо, отлично трудится, тот и должен уметь отдыхать. Уж когда собирались мы на праздник или какое торжество, так лучше нас никто не веселился. Любили мы петь, танцевать, многие из нас участвовали в художественной самодеятельности, пели в ;хоре, играли на сцене. Вот когда замуж выходила Нина Разинова – она дояркой у нас работала, так во всей Самети говорили, что веселее этой свадьбы, поди, лет 30 не было.
…Шла у нас дойка. Вдруг прибегает сестра Нины и кричит:
– Сестра, скорее беги домой, сваты пришли! Нина встрепенулась, покраснела вся, спрашивает:
– Кто пришел-то?
– Макаровы, отец с матерью, идем же скорее! Я говорю Нине:
– Беги, я за тебя подою.
Побежала она, а у нас дойка продолжалась, тихо в коровнике, но, поди, каждая не о дойке думала, а о предстоящей свадьбе подружки.
Просватали Нину за Ивана Макарова.
Готовились к свадьбе. У Разиновых устроили девичник – все подружки Нины собрались. Шили шелковую рубашку жениху и белое длинное свадебное платье невесте, пели песни, вроде и плакали – мол, в семью чужую идёт, – но это так, по обычаю, а то какие там слезы, Нина с Иваном давно дружили, любовь у них была большая. А уж свадьба какая пышная была, народу на ней приглашенного уйма! То и дело гости кричали: «Горько! Горько!»
Вставали жених и невеста – а уж нарядные они были и не опишешь, – он её целует, да так осторожно, нежно, что гости кричат: «Хорошо! Хорошо!»
Вот и шла наша жизнь – трудились, веселились. И всем нам особую силу придавало сознание значения нашего труда. Мы гордились тем, что своими руками создали ферму племенного рогатого скота, участвовали в создании новой породы – породы костромских коров. И мы смогли это сделать потому, что не испугались трудностей. Вот слушай, Нюша, дальше. Шла уже Великая Отечественная война. Мужчины, почитай, все ушли па фронт. В Самети, как и в других деревнях, остались одни женщины да старики. Весь тяжелый крестьянский труд лёг на наши женские плечи. Надо было получать отменные урожаи, чтобы кормить и фронт и тыл, нужно было получать как можно больше молока, чтобы напоить всех детей – и своих и эвакуированных, которым пришлось покинуть свои родные места и двинуться на восток.
И мы трудились, не жалея сил и своей жизни. И в это тяжелое время мы не ослабили работу на ферме, нет, мы по-прежнему обихаживали свое стадо. И ты представь себе – в тяжёлый военный 1944 год прибыла к нам государственная комиссия, были в ней заместитель наркома земледелия И. А. Бенедиктов, академик Е. Ф. Лискун, Н. А. Ростовцев и другие.
И вот идет академик Лискун и придирчиво, молча рассматривает наших коров – комиссия должна была определить, действительно ли выведена новая порода крупного рогатого скота. Шли мы за комиссией, а сердце так и сжималось, душа холодела – что скажет комиссия? Казалось, от этого зависело, жить тебе или нет. И признала, признала комиссия – новая порода у нас! А потом на заседании коллегии Наркомата земледелия СССР дали ей и название – костромская порода. Вот как дело было, Нюша. Совхоз «Караваево», наш колхоз «12-й Октябрь» и еще несколько колхозов вывели сообща эту новую породу…
Я встала с постели и достала из ящика комода пожелтевшую от времени газету «Северная правда», протянула ее Нюше:
– Прочитай, дочка, эта газета – моя самая дорогая реликвия.
Нюша читала вслух приказ № 1121 по Народному комиссариату земледелия Союза ССР от 27 ноября 1944 года. Нарком приказывал:
«…1. Присвоить вновь выведенной породе крупного рогатого скота наименование костромской с ведущим селекционным стадом в племенном совхозе «Караваево» и основными племенными стадами в колхозе «12-й Октябрь» Саметского сельсовета Костромской области.
2. За большую работу по выведению новой породы скота объявить благодарность старшему зоотехнику племсовхоза «Караваево» тов. Штейману С. И., директору племсовхоза «Караваево» тов. Шаумяну В. А., директору-селекционеру Костромского госплемрассадника тов. Горскому Н. А., селекционеру племсовхоза «Караваево» тов. Митропольской А. Д., заведующей МТФ колхоза «12-й Октябрь» Костромского района тов. Малининой П. А., колхозникам и специалистам-животноводам Костромского, Нерехтского районов; работникам и специалистам племсовхоза «Караваево», принимавшим участие в работе по выведению новой породы…»
Прочитала Нюша газету и совсем тихо-тихо:
– Это здорово! Ради этого стоит жить.
– По-моему, я ответила на все твои вопросы, – говорю я Нюше. – Уже четыре часа утра, пора спать. А ты теперь сама думай, какую дорогу в жизни тебе выбрать. Мне рано вставать. В колхозе дела, а после обеда должна выступить в районе перед выпускниками школ.
– Мама Паня, а можно мы с Верой тоже пойдем?
– Можно, конечно, приходите.
Не знаю, спала Нюша или нет, лежала она тихо, а я так и не сомкнула глаз, все думала и думала о молодёжи.
…Три часа дня. Большой зал полой молодых, как говорится, яблоку негде упасть. В третьем ряду увидела Нюшу и Веру. Нюша бледная, видать, волнуется. Вера спокойна, она твердо решила идти туда, куда пойдет ее подруга, – Нюша решала за двоих.
Нас, выступающих, было несколько человек. Аудитория слушала очень внимательно. Мне дали слово последней. Передо мной сидела сельская молодежь, ребята знали меня и по газетам, и по передачам по радио и телевидению. Они смотрели на меня и ждали моего правдивого слова, именно правдивого. Что ж, говорила я от чистого сердца, нигде не слукавила, не сказала ни единого лживого словечка.
– Ребята, – начала я, – все вы грамотные люди, много читали, окончили среднюю школу. Я хочу вам напомнить размышления о крестьянском труде известного писателя прошлого века Глеба Успенского. Вы знаете, сколь тяжел был труд на селе в дореволюционной России. Так вот, послушайте его размышления о жестокой власти земли над мужиком, власти маленькой, слабой травинки над мужиком.
Я вынимаю листок и читаю: «Вот сейчас из моего окна я вижу: плохо прикрытая снегом земля, тоненькая в вершок зеленая травинка, а от этой тоненькой травинки в полной зависимости человек, огромный мужик с бородой, с могучими руками и быстрыми ногами. Травинка может вырасти, может и пропасть, земля может быть матерью и злой мачехой, – что будет, не известно решительно никому. Будет так, как захочет земля; будет так, как сделает земля и как она будет в состоянии сделать… И вот человек в полной власти у этой тоненькой травинки. Ведь она только через год, почти день в день, принесет на мужицкий стол ломоть хлеба, но может и не принести, – она сама во власти каждой тучки, каждого ветерка, каждого солнечного луча».
Кончила я читать и говорю ребятам:
– Власть травинки, власть земли – испокон веков эта власть довлела над человеком. С древнейших времён человек выращивает злаки и с древнейших времён пытается покорить себе землю и природу, заставить их служить себе, научиться управлять погодой. Стать властелином над всем этим – вот чего добивается человечество. Идет поиск, вечный поиск, и я зову вас, молодых и сильных, включайтесь в этот поиск. Он требует мужества, терпения, умения преодолевать трудности, требует знаний. Учитесь, дружите с наукой, ведь поиск потребует от вас всех ваших сил. Но он, этот труд, одарит вас счастьем творчества, счастьем созидания, счастьем делать жизнь человека богатой всем тем, что дает земля, что дает сельское хозяйство.
Всегда помните мудрые слова о том, что ум человека открыл много диковинного в природе и откроет еще больше, увеличивая тем самым свою власть над ней. И эти открытия ждут вас, молодых, энергичных, смелых, посвятивших свою жизнь сельскому хозяйству. Труд земледельца, труд животновода – один из самых почетных. Вы все прекрасно знаете: прекрати завтра давать людям то, что дает ему сельское хозяйство, и замрут города, деревни, села, замрет сама жизнь человека.
И лучшие умы человечества работали над проблемами развития сельского хозяйства, чтобы урожаи не зависели от случайностей и капризов природы. В школе вам рассказывали о великом ученом К. А. Тимирязеве. Он, городской житель, проведший детство и юность в Петербурге, увлёкся земледелием, посвятил свою жизнь его проблемам, стал виднейшим ученым. Он писал: «Тот, кто сумел бы вырастить два колоса там, где прежде рос один… заслужил бы благодарность всего человечества». Вот вам важнейшая задача, поставленная известным на весь мир учёным, решите её!
Вспомните замечательные открытия, позволившие человечеству взять у природы богатые плоды. Все мы любим подсолнечное масло, не представляем себе еду без него. А кто дал нам его обилие? Под руководством видного ученого Василия Степановича Пустовойта были выведены замечательные сорта подсолнечника с небывало высокой масличностью. А кто из вас не любит картошку? Хоть на минутку представьте себе, что исчезла картошка, или мало её, или сорт плохой. Плохо будет нам без картошки, да не просто без картошки, а без хорошей. И все мы знаем картошку сорта «Лорх», которую получил изумительный человек – профессор Александр Георгиевич Лорх. Спасибо ему. Не вложил бы он свой труд, свой талант, свои силы в интересную и сложную работу по выведению нового сорта картофеля, и мы не имели бы его. Вот что значит наш труд в сельском хозяйстве.
Вспомним известного на всю страну полевода из колхоза «Заветы Ленина» Терентия Семеновича Мальцева, который разработал новую систему обработки почвы с применением глубокой безотвальной вспашки. Сколько дала эта система для прироста урожая во многих колхозах нашей страны, это только подсчитать надо. Я много раз встречалась с Терентием Семеновичем. Мы много с ним говорили, и меня всегда привлекали его беззаветная любовь к земледелию, неиссякаемый внутренний энтузиазм, его одержимость. Это человек с душой очарованной и чистой, глубоко одарённый, это земледелец, который видит истинное высокое счастье в своем труде – не простом, а творческом. Всем вам я бы желала его судьбы.
Я знаю, среди вас есть и такие ребята и девчата, которые убеждены, что сельскохозяйственный труд – неблагодарный, черный, он-де не требует ни особых знаний, ни ума. Какая же это чушь, и жаль, что такое понятие встречается у вас, живущих на селе. Значит, некоторые из вас не понимают, что их окружает. Нет, наш труд требует от нас воли и твердого характера, прочных знаний и творчества. Да-да, наш труд глубоко творческий, кому, как не нам, работникам сельского хозяйства, испытывать и внедрять всё то, что создает передовая наука. Все открытия в сельскохозяйственной науке живут только тогда, когда мы внедрим их в практику. Мы – работники села! И я, и мои товарищи по работе – мы гордимся тем, что всю свою жизнь посвятили внедрению научных положений в практику. Мы работали над созданием новой породы крупного рогатого скота и, опираясь на науку, вывели костромскую породу. Но мы не только использовали то, что давала нам наука, а и сами развивали её дальше, углубляли её.
И тут я рассказала о нашей племенной работе, о том, как вырастили мы таких коров, как Пленница, Волшебница, Перуя. Во время Великой Отечественной войны было очень тяжело с кормами. Концентратов, можно сказать, почти совсем не было. Но картошки хватало, урожаи собирали большие. Вот и решили мы попробовать кормить животных большим количеством сырого картофеля. Зоотехник неоднократно предупреждал нас, что картофель содержит в себе сильный яд – соланин, поэтому-де надо быть осторожным при кормлении им коров. И все же мы решили поставить опыт. Что оставалось делать? Надои катились вниз. Опыт решили проводить на одной из лучших наших коров – Пленнице, которая особенно охотно поедала картофель. Ветеринарный врач дал согласие наблюдать за коровой. Картофель мыли тщательно, смотрели, чтобы не было ростков, где особенно много ядовитого вещества. Вначале мы давали Пленнице в сутки по 25 килограммов картошки. Видим – корова здорова, прибавляет удои. Что ж, повысили дачу картофеля до 30 килограммов, потом по 35–40, в четыре приема по 10 килограммов. Покормили её так четыре месяца, и Пленница стала давать до 35 килограммов молока в сутки.
И поныне картофель играет большую роль в нашем рационе на ферме. Вот видите, ребята, а кое-кто не верит, что труд-то наш творческий, говорят, что он серый, неинтересный. Ведь это как подойти к делу. Можно сидеть в научном учреждении, испытывать скуку и ничего не дать стране, народу и той науке, которой занимаешься всю жизнь. Без любви к своему делу, без самоотверженного отношения к нему, без упорного труда ничего не добьешься, и без призвания к нему тоже мало чего достигнешь. Ищите свое призвание и не отмахивайтесь в этом поиске от того, что рядом с вами, что с детства вы привыкли видеть.
Мы смогли на нашей ферме добиться хороших результатов потому, что наши животноводы полностью отдались этой работе, полюбили свое дело, хорошо изучили животных. Работы было у нас много, но всегда мы находили время для учебы. Доярки наши окончили трехгодичные курсы, читали специальную литературу, слушали лекции и доклады по животноводству, участвовали в конференциях, посвящённых вопросам животноводства. Ими двигало чувство ответственности за свою работу, глубокая привязанность к животным.
Когда в 1939 году мы получили право участвовать во Всесоюзной сельскохозяйственной выставке в Москве, у нас взяли 10 лучших коров и несколько быков. А в 1954 году в Москве на выставке было уже 120 коров. Около наших коров все время толпился народ. Наши доярки читали лекции на сельскохозяйственной выставке, в колхозах и совхозах других областей, мы выезжали за границу и делились опытом своей работы: в Румынии была доярка М. В. Корпева, в Польше – А. Д. Губанкова, я была в Чехословакии, Польше, ГДР. Во Франции мне пришлось выступать перед агрономами и животноводами, рассказывать о нашей большой племенной работе и отвечать на многочисленные вопросы учёных, заинтересовавшихся нашими достижениями. Многие наши доярки и скотники были награждены орденами и медалями. Шестнадцать человек были удостоены высокого звания Героя Социалистического Труда. Это пастух Кулаков, доярки Савина, Шапошникова, Курдюкова, Корпева, Кузнецова и другие.
Как каждый человек, влюблённый в свой труд и самоотверженно работающий, мечтает о том, чтобы у него было много преемников, так и я, отдавшая животноводству всю свою сознательную жизнь, мечтаю, чтобы у меня было много последователей и учеников. Чтобы они, опираясь на наш опыт и наши достижения, смело шли вперед и сделали бы больше, чем мы.
И мне бы очень хотелось, ребята и девчата, чтобы вы прониклись большой любовью, искренним интересом к животноводству. И если вы решите посвятить ему свой труд и свою жизнь, то окажетесь на передовой, вы будете бойцами передового фронта. Окунувшись в эту работу, вы почувствуете, познаете, какие огромные, грандиозные задачи надо ещё решить, какой простор для большого творческого труда откроется перед вами.
Для того чтобы поднять на новую ступень животноводство, необходимо дальше углублять и развивать племенное дело. Здесь, ребята и девчата, непочатый край проблем и задач, и вам, молодым, таким энергичным, упорным и сильным, решать эти проблемы и задачи. Смело экспериментируйте, дерзайте, творите, смело ищите и прокладывайте новые пути к увеличению производства продукции сельского хозяйства, боритесь за новое, прогрессивное, дружите с книгой, наукой! И всегда помните: вы – на передовой линии, вы – творцы!
Я кончила говорить, в аудитории еще стояла мёртвая тишина, когда Нюша, моя Нюша, порывистая, увлекающаяся, вдруг вскочила с места и крикнула:
– Я выбрала себе профессию, выбрала на всю жизнь! Я иду в животноводство, на нашу колхозную ферму!
И тут взрыв аплодисментов, оглушительных и длительных. А потом меня окружили плотным кольцом девчата и ребята, и посыпались сотни вопросов, жарких, волнующих…
Я приехала домой поздно, уставшая до изнеможения, но такая счастливая.