Костромская ГСХА - неофициальный сайт

Это письмо лежало у меня на столе. Прочла его несколько раз и все не уберу в стол. Похожу, похожу по комнате и снова за письмо. Читаю и думаю, думаю. Чем же ей помочь? Закрою глаза – и вот она, Анна, передо мной. Такая, какой была на свадьбе: красивая, взволнованная, веселая! Сколько огня было в ней, силы, энергии! Посмотрит на жениха – и глаза ее смеются, а лицо задорное, смелое.
– Вот как замуж-то теперь выходят, – говорила мне ее тетя Агафья. – Раньше-то девки плакали, смущались, как овечки были, на жениха-то и не смотрели, глаза и поднять боялись. А ноне-то, смотри ты, невеста как казак, смелая, всё ей нипочем.
Помолчала Агафья, потом прибавила, только совсем уже шепотом:
– Мне Гришу жалко, хороший парень и Нюшу-то как любит, сохнет по ней. А она-то, она-то вот какую штуку выкинула. Казак, чисто казак!
А Анна, только в деревне её часто называли Нюшей, действительно как казак была – бойкая, самостоятельная, не только родителями, но и подружками своими вертела как хотела – с детства коноводом была.
В школе первой отличницей была, учеба ей давалась, легко, память имела золотую и учиться любила. Училась весело, жила весело и работала весело, увлечённо. Не только в колхозе, в районе первой дояркой была, о ней в областной газете писали, портрет её на видном месте поместили – большую жизнь ей предрекали. А она? Всё бросила, за Константина Веселова, горожанина, замуж вышла, уехала с ним в город. Как жила там – мало мы знали. Далеко уехала, письма почти не присылала. К родителям приезжала с первенцем своим Витюшкой. Пожила у матери с месяц и уехала. Потом со вторым сыном гостила. Смеялась мало, вроде похудела, задумчивой какой-то стала. А коли спросишь, как живешь, ответ один: «Лучше всех. Живу не тужу, хлеба у чужих не прошу». Вот и все.
Теперь вот это письмо. Анна писала мне:
«Дорогая Прасковья Андреевна! Пишу только вам. Маме и тетке Агафье ничего не говорите. И в колхозе у нас тоже. Ушёл от меня Костя. Бросил. Жили мы с ним у его родителей. Мать его, Александра Ивановна, относилась ко мне безразлично, а детей наших любила. Особенно старшего – Витю. А свекор любил меня, заботился. Только умер он в прошлом году.
Сначала Костя относился ко мне хорошо, но скоро стал грубым, раздражительным, потом начал пропадать, то одну ночь не придёт ночевать, то две. Говорил, что на работе дежурил. А тут целую неделю пропадал, явился и говорит: «Срочно в командировку услали». Только врал он, я на работу его позвонила, спросила, а там даже удивились, отвечают, что никуда он не уезжал, работал на заводе. Ничего я ему не сказала. Думаю, посмотрю, что будет дальше. А он то дома живёт, то опять пропадёт. В праздники все одна да одна. Я и говорю свекрови: «Что это сынок-то ваш от деток своих бегает?» А она мне: «Не от деток, а от тебя, значит, плохо привязала».
Так мне горько стало, Прасковья Андреевна. Поняла – одинокая я, свекровь мне не заступница. И решила с Костей объясниться. А он сразу удила закусил и мне напрямик объявил: уходит он к другой, сказал, вещи свои собрал и ушел. Уже три месяца, как глаз не кажет.
Александра Ивановна неласкова со мной, всё молчит да хмурится, что спрошу, ответит как отрубит. Вроде сердится на меня, будто я виновата, что Костя ушёл. Где он с матерью встречается, не знаю, только через неё деньги на детей даёт. Свекровь мне заявила: «Ты, Анна, не вздумай на алименты подавать, Костю на заводе срамить».
И горько же мне, Прасковья Андреевна, такая обида тяжёлая на душе моей лежит, что и не расскажешь, что делать мне, не знаю. Всё думаю: да любила ли я Костю-то? И почему так много от него терпела, почему? Никому я не рассказывала, как жила с ним тяжело, как изменял он мне, молчала, все в душе таила, на что надеялась, сама не знаю. Потеряла я себя, место себе в жизни достойное не заработала. С детьми сидела, нигде не работала, затем стала уборщицей в нашем доме, лестницы убирала, потом прирабатывать решила, устроилась еще уборщицей в учреждение, что рядом с нами. Рано утром уберу, а весь день с детьми, по хозяйству.
И вот вспоминаю я теперь, как однажды Костя мне сказал: «Пустой горшок ты, Нюшка, десять классов кончила и дальше уборщицы не пошла. Видать, не сгодилась». В его словах, конечно, корень был. Потеряла я, Прасковья Андреевна, свое лицо, и что мне сейчас делать, ума не приложу. К себе в деревню ехать – только срамиться. От свекрови уйти – куда? У меня своего ни кола ни двора. Да ещё думаю я, может, Константин вернётся к матери да детям. Ведь детям-то отец нужен, особенно мальчишкам, а у меня двое сыновей. Костя развод не требует. Только опостылел он мне. И что я глядела, когда за него замуж выходила? Недаром тетка Агафья говорила: «Без году неделю знаешь, а замуж идёшь». Все вспоминаю Григория, уж оп бы меня не бросил, на руках бы носил, да и дома у меня жизнь не так бы сложилась, как теперь…
И вот сижу я у разбитого корыта со своей любовью, рука опустились, что же мне делать? Связана я по рукам и по ногам двумя детьми, об них сердце болит, да и свою судьбу не знаю, как строить, куда податься. Разошёлся мой ум, домой ничего не пишу – мать с ума сойдёт, коли узнает всю правду, тетка Агафья только ругаться будет. А вы моя октябринская мать, всю жизнь мою знаете с пелёнок, вот и пишу вам. В жизни никому не писала такие откровенные письма, да и разговоров таких ни с кем не вела. Вам одной доверилась, с вами одной хочу посоветоваться. Опостылел мне дом Александры Ивановны, но и уйти из него боюсь. Мама Паня, так я вас звала раньше, когда счастливой была, так хотела бы звать вас и сейчас, в горе моём, когда разбитая любовь совсем придавила меня».
Ох, Нюша, Нюша, разбитая любовь, и что ж тебе присоветовать?! Сложный ты человек, нелегко и подсказать, что делать, как быть. Забыла ты ту ноченьку, когда ко мне прибежала советоваться, какую дорогу в жизни выбрать. Забыла, с выбранной дорожки сбежала, а теперь плачешь, горюешь.
…Нюшу Кострову я знаю с самого её рождения. С её бабкой Матреной, или просто Мотей, дружила с раннего детства. Семья Костровых была у нас в селе Саметь такой же бедной, как и наша, Гавричевых. Меня с шести лет отдали в няньки к чужим людям и Мотю тоже. Бывало, возьму на руки годовалого ребёнка, еле его подниму, да и выйду на лужайку перед избой хозяйки, сяду на травку, поджидаю подружку. Глянь, и она идет: еле несёт хозяйского ребёнка. Сядет рядом со мной, укачаем мы деток и вот сидим разговариваем или в куклы играем. Ей мать из тряпочек куклёшку сшила да еще лоскутков разных дала, вот мы эту тряпичную куклу и одевали по-разному: то в один лоскут завернём, то в другой.
Когда подросли, вместе в школу бегали, вместе на беседки ходили. У нас в Самети после покрова дня по очереди у каждой девушки устраивали беседки. Собиралась молодёжь – девушки и парни, беседовали, пели, танцевали. Девушки приходили с работой – вязали, шили, вышивали. За мной ухаживал Дмитрий Прохоров, секретарь комсомольской ячейки, за Мотей – Ваня Горшков. И Митя и Ваня были из бедных, безлошадных семей. А у Моти, как и у нас в семье, мечтали о своём хозяйстве, о лошади, о поле, чтоб самому вести хозяйство, а не батрачить в богатых семьях. Потому и хотели дочерей выдать замуж в состоятельные семьи, имеющие скотину, лошадь, свою пашню. Мотя и Ваня крепко любили друг друга, но Костровы согласия на этот брак не давали. Хотели они даже бежать из Самети, да бежать было некуда, в городе была безработица – куда подашься? А тут из чужой деревни, неподалеку от нашей, за Мотю посватался парень из крепкой семьи – сами они обрабатывали пашню, имели двух лошадей, корову, овец. Плакала Мотя, но из-под воли родительской выйти побоялась, обвенчалась она с Семёном и уехала в его деревню.
Не вышла и я замуж за Митю Прохорова, а просватали меня в состоятельную семью Корневых. Не видела я в ней счастья, трудная сложилась у меня жизнь. Вот всё и бегала к Моте, о жизни с ней говорили, своими бедами делились.
Народила Мотя целую кучу детей, удачливых среди них не было, кроме Надюшки. Та удалась – была красива и смышлёна. Все разлетелись в разные стороны, дом родительский бросили, только Надюшка с матерью жила, удачно замуж вышла, мать на неё да на зятя нарадоваться не могла. Родила Надюшка в 1953 году дочку – нарекли ее Анной, была я на октябринах. В колхозе у них в Доме культуры обычно октябрины устраивали. Девочку на руках держала, была она вся в кружевах – лучше некуда! Стала я ребёнку октябринской матерью.
Бывало, поеду в Кострому но делам и заеду к Моте на Нюшу посмотреть. А девочка как на дрожжах росла, крупная, крепкая. Два годика ей было, как умерла ее мать, Надюша. Уж больше горя, чем это, для Моти и выдумать нельзя было. За день поседела. На похоронах она как упала на гроб, так не поднять ее было. Наклонилась я к ней, прижалась, сама слезами обливаюсь, а ей шепчу: «У тебя Нюша осталась, внучка, кто без тебя её воспитает, вырастит? Жить ты должна для неё»!.
Так я Мотю этими словами и оживила. Теперь вся жизнь для нее была в Нюше. Зять-то через годок женился и уехал к новой жене. Нюшу по просьбе Моти оставил ей. Да и мачеха, видать, не жаждала падчерицу иметь в своем дому. Вот Мотя и заменила Нюше мать.
Нюша так и звала её – мамой. Вскоре осталась Мотя вдовой, поселилась с ней её родная сестра Агафья, тоже вдова. Вот и воспитывали они вдвоём Нюшу. Души в ней не чаяли, а та ими вертела, как хотела, но любила их крепко.
Забавная была девчушка – высоконькая, худенькая, красивая, глаза чуть не во все лицо – огромные, блестящие, весёлые, волосы чёрные и пышные, а лицо белое и румяное, чуть вздёрнутый носик, смешливый рот. Быстрая она была, бывало, на месте и минуты не постоит.
В школу Нюша пошла с охотой, но в первый же день подралась с мальчишками. Те в переменку посмеялись над учительницей. А Нюша считала, что учительница – это высший авторитет, и, возмущенная насмешками набросилась с кулаками на обидчиков. Их было двое, она одна. Драка была яростная – Нюша пришла домой с большим синяком на скуле, но полная решимости и впредь защищать честь своей учительницы. Между Нюшей и теми двумя мальчишками повелась настоящая война. Нюша часто была битой, но не сдавалась.
Как-то по делам я оказалась в их колхозе. Зашла к Моте – она после дойки на ферме дома была. Вскоре в сенцах послышалась веселая песенка, дверь в кухню широко раскрылась, и влетела Нюша.
Мотя так и ахнула: ученический фартук у девочки был разорван, на лице ссадины, волосы взлохмачены.
– Да ты что? Опять драться? – в сердцах закричала Мотя.
А Нюша весело, с задором ей в ответ:
– Мам, да Ванька с Гришкой убежали от меня. Уж я им надавала!
– Надавала?! А ты на себя-то посмотри – срам один. Что, хочешь, чтобы тебя искалечили? Нет моего терпения больше, пойду к Варваре Семёновне, пусть прекратит ваше безобразие!
И Мотя начала фартуком вытирать руки, готовая тотчас же идти к учительнице.
– К Варваре Семёновне? – вскричала Нюша. – Ни за что!
Она прыгнула к двери, стараясь заслонить ее своим худеньким тельцем.
– Ни за что я тебя не пущу к Варваре Семеновне! Чтобы она узнала, что эти поганцы ее обзывают? А меня ведьмой кличут, я что – ведьма? Я им еще покажу…
– Так разве это хорошо? – спрашиваю я девочку. – Ведь им больно, а коли ты дерёшься, значит, задевает тебя их передразнивание, вот им еще азартнее хочется тебя дразнить. Поняла? А ты должна показать, что ты выше этих озорников, умнее их. Ты проходи мимо них с высоко поднятой головой – мол, мне всё равно, брешите сколько хотите.
Нюша задумалась, притихла, пошла в комнату переодеваться.
Мы поговорили с Мотей и зачем-то вышли в горницу. Смотрим, а Нюша около трюмо вертится: и так голову задерет, и эдак, а губы презрительно скривит и гримасу сделает.
Мы еле смех сдержали, а я ей говорю:
– Молодец, так вот и проходи мимо этих мальчишек, своего достоинства не роняй.
Нюша драться с ними перестала. Только с Гришей иной раз были перепалки. И зачинщиком их ссор была теперь не Нюша, а сам Гриша, тот самый, который оставил потом глубокий след в Нюшиной жизни.
Он был сыном известного в районе тракториста Ивана Шубина. Отец его, окончив школу и курсы трактористов, начал работать в колхозе. Отслужил положенный срок в армии, демобилизовался, вернулся обратно в свой колхоз и опять стал работать трактористом. Женился,в жёны взял свою же деревенскую. Работал хорошо, любил свой трактор, да и всей техникой интересовался. Руки у него были золотые, всё умел делать. Трудолюбивым он был человеком, смекалистым. Работал не только на тракторе, но и па комбайне, все годы ходил в передовых.
У них было трое мальчишек, любил их Иван и крепко всех пристрастил к технике. Младшего сына, Гришу, отличал больше других, с малолетства брал с собой в поле, на трактор, к себе в кабину сажал.
Дома у Шубиных был всегда порядок, сыновей воспитывали в строгости, никакого баловства не допускали, смалу приучали к труду. И сыновья помогали родителям по хозяйству – и в коровнике убирали, и корма запасали, свиней кормили, а когда нужда была, могли и корову подоить. Все делали.
К учёбе сыновей в школе Иван Шубин относился очень серьезно. Как только Гриша пошел в школу, Иван заявился к учительнице, Варваре Семёновне, и наказал ей мальчишку не баловать, а если будут с его стороны какие-нибудь нарушения, так чтобы его, отца, извещали сразу. Так Гриша с первой же минуты учёбы в школе знал, что ни один проступок его от отца не скроется и ответит он за него сполна.
Мотя, встретив как-то Ивана Шубина, сказала ему:
– Гришка-то все дерётся с Нюшкой.
Иван угрюмо посмотрел на Мотю и сердито ответил:
– Знаю.
– Смотри, Иван, Нюшка как-нибудь так сынку твоему поддаст, что он и своих-то забудет.
– Поделом будет, – сказал и пошёл прочь. Побил он Гришу, велел Нюшу больше не трогать. Но тот в отца пошёл, упрямый был, настойчивый. Девочку он не оставил, по-прежнему донимал её.
В четвертом классе ученики стали дразнить их женихом и невестой. Поначалу Нюша приходила в ярость, дралась с обидчиками, но уже в пятом не обращала на это внимания.
Гриша парнем был завидным. В первом классе был худым, лицо все в веснушках, волосы белесые с рыжим оттенком, жесткие да прямые, глаза голубые, как ясное небо.
А уже в седьмом другим стал – высоконьким, но не худым, а стройным, плечи широкие, волосы не торчали уже во все стороны, да и веснушек меньше стало, и глаза смелые, твердые. Вид у него был самостоятельный, весной работал с отцом на тракторе. К Нюше подходил редко, но все же улучит минутку да и дернет за косичку. Та только скажет: «Отвяжись», а он: «Не отвяжусь». Так и росли они.
Изменилась и Нюша. К своим новым учителям относилась она равнодушно, не было у неё любимых, только по-прежнему была крепко привязана к первой учительнице, Варваре Семёновне. А в первом классе она её просто боготворила, стремилась во всём подражать. Упросила Мотю купить такой же цветастый платок, какой носила Варвара Семеновна.
Вечером Нюша усаживала тетку Агафью на диван и пересказывала – конечно, как могла – всё, что в классе говорила и объясняла учительница. Подражая ей, она важно расхаживала по комнате, жестикулируя, делала тётке замечания и была в восторге от своей игры.
Агафья очень серьёзно относилась к этой игре, целиком подчиняясь Нюше. Иной раз не вытерпит и скажет:
– И как это ты все запоминаешь, знать, головушка у тебя золотая.
Девочка нахмурится и строго так скажет Агафье:
– Ученица Сидорова, на уроках не разговаривают! – И Агафья вся замирала.
А уж училась Нюша – лучше некуда. Из школы прибежит, поест и сразу за уроки. Сидит, старательно выводит буквы в тетради, от старания пот иной раз на лбу выступит. А если Мотя или Агафья заговорят или зашумят, она набрасывалась на них, кричала:
– Я же уроки учу, не видите?
Все десять классов она по всем предметам получала оценки «пять», редко когда «четыре» и окончила школу первой ученицей.
Еще когда была лет десяти, пристрастилась Нюша бегать на ферму к Моте – та работала дояркой. Прибежит и принесет с собой то капусты или свеклы, а то селёдку, сахар, что под руку попадётся, и сразу к коровам. Суёт им гостинцы и смехом заливается, когда коровы языком слизывать с её ладошки угощение начнут. Особенно полюбила она корову по кличке Веснушка.
Смешной была эта корова: небольшая, пузатая, с большим выменем и крепкими рогами. Была она хитрющей и умной, очень любила поесть и всегда норовила что-нибудь перехватить у других коров. Когда в коровник прибегала Нюша, Веснушка тут же тянулась к ней и призывно мычала. Слизнет всё, что у нее на ладошке, да и уставится на девочку. Нюша начнет её за ухом чесать, как кота своего Ваську, и Веснушка замирает, шею вытянет и еще больше скосит свои большие лиловые глаза.
Как-то Нюша попросила Мотю:
– Мам, разреши Веснушку подоить.
– Да ты разве сможешь?
– Смогу.
– Когда ж научилась-то?
– Так я ж глядела, как ты доишь.
Мотя дала ей доильный аппарат и стоит рядом, смотрит. Удивилась, до чего же внучка все делала хорошо да искусно. Нюша уверенно стаканчики к соскам пристроила да опять вымя помассировала. Поглаживает вымя, а Веснушка так и нежится, видать, до смерти рада, что её Нюша доит. Подоила Нюша, стаканчики сняла, вымя и соски вазелином смазала. Из кармана своего конфетку вынула и Веснушке дала.
Потом Мотя сказала девочке:
– Вот поди ж ты, Веснушка-то тебе больше молока дала, чем обычно.
Нюша стояла вся красная от волнения, схватила Веснушку за голову да прямо в ноздри поцеловала и бежать из коровника.
Вот с тех нор аккуратно каждый день приходила к своей Веснушке на вечернюю дойку, сама её доила. Мороз, метель, Мотя скажет ей:
– Да полно тебе, посиди лучше дома, куда пойдёшь, стужа-то какая! Чай, не на службе.
Нюша только отмахнётся, набросит на себя Агафьин тулупчик и бежать с матерью на ферму.
Агафья же работала в полеводстве и страсть как хотела, чтобы Нюша с ней рядом работала. Как-то летом уговорила она её выйти вместе в поле. Только Нюша скоро сбежала оттуда – и к стаду. Там весь день провела.
Был у них в колхозе чистопородный бык по кличке Буй – огромнейшей силы, страшенный и буйный. Слушался он только скотника Гаврилу, тщедушного, хромого старика. Тот вырастил его. Когда бычка еще маленьким и слабеньким привезли из племенного совхоза, Гаврила взял его на свое попечение. Бычок очень скоро привязался к Гавриле, ходил за ним как собачонка. Бывало, бегает как оглашенный, задними ногами так поддаёт и головой мотает, что и не подойдёшь к нему ни с какой стороны. А Гаврила только кликнет: «Буй, что озоруешь, а ну поди ко мне!» И Буй, задрав хвост, к нему. Тот ему лакомство какое-нибудь даст, у него в армяке всегда было припасено что-нибудь для своего любимца.
Вырос бычок в огромного быка, и посадили его па здоровенную цепь. Никто, кроме Гаврилы, к нему и не подходил – боялись. А если кто и приближался, так в стороночке встанет, чтобы бык рогами не достал. Буй как увидит, что к нему кто-то подошел, тут же свирепеет, глаза выпучит, ноздри раздует, ногами землю бьёт и хрипит. Страсть одна! И вот как-то бык сорвался с цепи. Пошёл но деревне, все, конечно, бежать, кличут Гаврилу, а он как сквозь землю провалился.
В это время Нюша со двора выбежала, к подружке собралась, да прямо на быка и наткнулась. Испугайся она да побеги, нагнал бы ее Буй и затоптал насмерть. А Нюша остановилась, руки в бока, да и пристыживает быка, спокойно и назидательно говорит ему:
– И что ты, Буй, разбушевался, ну не стыдно тебе, людей всех распугал? Иди домой!
Бык расставил свои могучие короткие ноги, нагнул голову, рога выставил да глазами, кровью налитыми, и глядит на Нюшу, слушает её.
Бабы и дети из-за своих палисадничков выглядывают, за Нюшу боятся, от страха обмерли, а та своё твердит:
– Иди, Буй, домой, хватит буянить-то, говорю – иди!
Тут Гаврила подбежал, насмерть перепуганный, и сразу к быку да за цепь схватился. Бык замычал и вдруг потянулся к Нюшке – не зло, а как-то по-свойски. Гаврила и говорит Нюше:
– Ну, девка, в рубашке ты родилась, что не истоптал он тебя.
Нюша задорно:
– Зачем ему меня топтать, чай, он мне нравится, красивый он, силища-то какая в нем, страсть. Он, дядя Гаврила, знает, что я его люблю.
– А всё же испугалась ты, знать, до смерти, так говорю? – спрашивает ее Гаврила.
– Нет, – просто отвечает Нюшка, – я знала, что он меня не тронет.
Да и всякую скотину Нюша любила.
Нюша не только сама бегала на молочную ферму, но побудила многих своих подружек, у которых матери доярками работали, ходить туда доить коров. И доили. В классе Нюша была настоящим коноводом, девчонки так и бегали за ней. Правда, она с ними не больно-то церемонилась, заимела командирский тон. И все подчинялись ей. Крепко дружила Нюша только с одной, на вид с самой посредственной девочкой – Верой Маркиной.
Вера, низкорослая, с бледным лицом, апатичная, ко всему относящаяся равнодушно, училась средне – на тройки. В первом же классе мальчишки прозвали её Феклушей-клушей, и весь класс начал ее так дразнить. Девочка от обиды тихонько плакала. Обижали её крепко – то портфель спрячут, то тетрадь стащат или дневник. А потом смеялись: «Наша Феклуша-клуша опять всё растеряла!»
Как-то в переменку бежала Нюша по коридору к раздевалке и вдруг видит в дальнем темном уголке Веру – та плакала, да так, что плечики ходуном ходили. Подошла к ней, заботливо спросила, отчего это она так сильно плачет. А Вера испугалась, что и Нюша сейчас начнёт её дразнить, и побежала от неё. Но Нюша нагнала ее за углом школы, усадила па поваленное дерево и приступила к допросу. Вера поведала ей, что стянули у нее ребята портфель, а учительница в последний раз ей сказала, что если она опять что-нибудь потеряет, то в школу вызовут её отца. А отец у неё строгий, даже мать его боялась. Вот она и ревела, боялась наказания.
Нюша посуровела и строго сказала:
– Пойдём в класс, я твой портфель найду.
Прозвенел звонок, ученики уселись за парты, ждали учительницу! а Нюша прямо и требовательно обратилась к ним:
– А ну, верните-ка портфель Вере.
Все смеются, ребята кричат:
– Какая такая Вера, у нас такой нет, есть Феклуша-клуша!
Hюша еще более сердито:
– Верните портфель!
А мальчишка, сидевший на первой парте, показал ей фигу.