Костромская ГСХА - неофициальный сайт

Местечко Вайкуляны, бывшей Ликснисской волости, Двинского уезда, бывшей Лифляндской губернии, – место рождения Станислава Ивановича. Его отец – безземельный и безлошадный батрак, Иоган Штейман, работа в этом, тогда глухом, уголке нынешней Латвийской ССР на местных помещиков, феодалов – лесорубом.
Глубоко врезалось в память юному Станиславу горькое детство, когда за какую-то недоимку по налогам местные власти описали и свели с отцовского двора последнее достояние семьи – немудрящую коровенку. Плакала мать, в бессильном гневе сжимал кулаки отец, да и сам маленький Станислав дрожал от гневного возбуждения, не имея никакой возможности вмешаться в дело, помочь родителям хоть чем-нибудь в эту тяжелую минуту.
Шло в тяжелых трудах ничем не скрашиваемое время. И вот достигший призывного возраста Станислав Штейман стал солдатом царской армии. Он только что успел отбыть действительную службу, как разразилась империалистическая война 1914 года между царской Россией и вильгельмовской Германией. Вновь, без всякого промедления, надели на молодого Штеймана солдатскую шинель и отправили в составе одной из артиллерийских частей на фронт.
С неохотой рассказывает Станислав Иванович об этих горьких годах. Солдатская лямка царской армии общеизвестна. Единственным отрадным, и полезным во всем этом было для Штеймана лишь то, что, находясь среди русских солдат, он постепенно терял характерную для латышей замкнутость, обособленность, проникался ощущением и сознанием общей с товарищами солдатской доли, все лучше и лучше говорил по-русски. Он выучился неплохо играть на походной гармошке и веселил батарейцев замысловатыми переборами ее ладов. Крепла дружба и близость с однополчанами. Былой Станислав Иоганович Штейман превратился в любимого всеми «Иваныча».
– А ну-ка, Иваныч, разведи «Польку» или вальс «По волнам».
Октябрьская революция, заставшая Штеймана в солдатском звании, вновь призвала его под боевое знамя теперь уже – Красное, с серпом и молотом, эмблемой трудовой советской власти.
Вновь потекли военные годы. К концу гражданской войны Станислав Иванович оказался в Костроме. Здесь он демобилизовался, женился на крестьянской дочери Татьяне Васильевне Колчиной и направился на. мирную работу в один из только что возникших совхозов в бывшем Буйском уезде. Его пригласил туда руководитель этого совхоза Василий Васильевич Шабаров, о котором Станислав Иванович хранит до сих пор самые теплые воспоминания.
Каким житейским багажом обладал Штейман в ту далекую пору? Грамотность в пределах сельской школы да солдатский опыт, накопленный за две войны. Эго была, правда, в общем неплохая школа. Одна, первая война помогла молодому крестьянину понять обреченность, бессилие старого строя, лишенного опоры в народе, а вторая – война революционная против разъяренных помещиков и капиталистов, призвавших на помощь войска иностранной реакции – Англии, Франции, Америки, научила Станислава Штеймана самому главному: прочно верить в силы народа, сбросившего цепи многовекового рабства и не желающего снова идти в рабы.
Нелегки были первые шаги Штеймана на трудовом поприще. В маленьком Горынском совхозе на него легло много обязанностей. Шабаров сделал его как бы своим заместителем по хозяйству. И надзор за полевыми работами, и ответственность за склады, и непосредственная работа на скотном дворе с вилами, с навозной лопатой – вот что заполняло трудовой день Станислава Штеймана.
Но мало этого, он не ограничивался одним только исполнением обязанностей. Он отыскивал в них, в этих обязанностях, смысл более важный и глубокий, чем тот, какой было принято в них видеть.
«Ведёрницы», коровы с двенадцатью литрами суточного удоя, считались тогда неплохими. Такой скот был для Станислава Ивановича по-своему интересным. Он и в этом обыкновенном скоте обнаруживал существенные, на его взгляд, различия: в строении тела, в его очертаниях, в длине и мощности ног, в размерах крестца и объеме вымени, в повадках и вкусах и даже отзывчивости к слову человека, к его заботе и ласке.
Штейман уже и тогда считал необходимым изучать особенности поведения животного в разные периоды жизни: и в телячьем возрасте, и в стадии подготовки к первому отелу, и в пору полной зрелости.
Местные старожилы помнили, с какой тщательностью Станислав Штейман сортировал в дни сенокоса стога: вот эта трава с заливной речной поймы, вот эта – лесная, та – с суходолов, а вон стог – из болота. Аиру и щавельнику – одна цена в кормовом хозяйстве, медовым цветоносам – другая; овсянице и мятлику – одно назначение, диким бобовым – клеверу, доннику, бур-кунцу – другое. Случалось, он даже привязывал к стожарам бирки-памятки, но обычно помнил в мельчайших подробностях, в каком стогу какой состав сена и какое место надо отвести этому сену на кормовом складе.
Это была лишь небольшая часть его наблюдений, постепенного накапливания знаний. Но это было важное начало. Опираясь на эти несложные, казалось бы, знания, молодой скотник Станислав Штейман нащупывал один из важнейших методов своей будущей творческой работы – метод вкусового поощрения, стимулирования.
Выяснение вкусов и склонностей животного – вот что было положено Станиславом Ивановичем в основу своего опыта. Никаких дипломов и аттестатов не было у него, но было самое главное – жажда учиться, познавать, исследовать, и учиться не только по книгам, у Мичурина, у Дарвина, но и непосредственно у природы.
Конечно, Штейману много раз приходилось в ту пору сожалеть, что маловато у него научного багажа: не хватало знаний по физиологии, по анатомии, по зоотехнии, по селекции. Но Штейман не упускал случая расширить, пополнить и эти знания. Книгой он проверял свои наблюдения, а наблюдения дополнял книгой.
Молодой пытливый работник был замечен и по достоинству оценен дальновидными людьми. В порядке трудового выдвижения тот же В. В. Шабаров пригласил его зоотехником в совхоз «Караваево».
Когда в 1927 году Станислав Иванович приехал в «Караваево», это было крохотное хозяйство. Густой, почти дремучий лес теснился вокруг жилых домов да коровника, в котором стояло около полусотни разноплеменных, разношерстных коров. Пахло гниющим навозом. Птичий гомон да мычанье коров нарушали тишину уединенной лесной площади. Все делалось по старинке. Зимой коров кормили только сеном и соломой, а летом гоняли пастись по лесной чащобе. Поили в лесной темноводной Сендеге. Удой в 2000 литров считался большим достижением. Нередко в совхозе гибли от разных причин коровы, а ещё больше гибло молодняка. В душном, полном вредных испарений, кишащем микробами телятнике отход молодого поголовья превышал порой самые большие «допуски».
Мог ли примириться со всем этим Штейман? Конечно, нет. Засучив рукава, он взялся за переделку тогдашних порядков. Станислав Иванович начал с крутого поворота в селекции. Кровь стада нужно было обновить. Несколько выродившихся, захиревших в этой глуши привозных «швицев» были не стойки, не выносливы против болезней; суровый климат тоже сказывался на них.
Главная задача, какую поставил перед собой Штейман, была добиться повышения выносливости стада, оздоровить его, а потом уже и предъявлять к коровам требование высоких удоев.
Начал он ходить и ездить по окрестностям, терпеливо, настойчиво разыскивая по деревням нужных ему для коренного обновления стада животных. В одном селе Штейман обнаружил необыкновенную корову. Была она костлява, диковата, доилась вяло и скупо. Но по размерам своим выделялась из общей массы местного скота. Широкий крестец, высокие ноги, огромное туловище с выпуклыми ребрами, длинная шея и крупная голова – таков был внешний облик Шабрихи, как отрекомендовал ее по имени владелец.
«Кажинный день пастух гонку задает – прямо бунтовщица какая-то, а не корова. Шатается по лесам, по нолям, все наесться не может!»
Бунтовщиком против животноводческой рутины чувствовал себя уже в ту пору и сам Станислав Штейман. В лице этой четвероногой «бунтовщицы» сама судьба послала ему многообещающую союзницу.
Когда он привел Шабриху в «Караваево», там его чуть не подняли на смех. Но Штейман знал, что он делает, чего он хочет и добивается.
Шабриха, попав в хорошие руки, в обстановку заботливого ухода, значительно лучшего, чем у прелснего хозяина, кормления, довольно быстро превратилась, из костлявого чудища в массивное, крутобокое, даже красивое животное. Заметно повысились и ее удои. Оправдались надежды Штеймана: в первый же после переселения в «Караваево» отел Шабриха дала совхозу замечательного бычка, который получил кличку Шанго.
Шанго сыграл большую роль в обновлении стада. Лесная безродная корова Шабриха дала ему свою безвестную, но могучую кровь, наделила мощным здоровьем, силой, передала наследственные свойства. Эти качества были развиты и закреплены умелым воспитанием; уходом и разнообразным, обильным кормлением.
Шанго за несколько лет работы производителем улучшил качество приплода, и дело было теперь только затем, чтобы не давать приплоду гибнуть. Нужно было вести борьбу против плохо изученных в ту пору болезней молодняка – суставолома и белого поноса, косивших новорожденных телят даже в самых, казалось бы, заботливо оборудованных телятниках и родилках. Однако все меры борьбы, предлагаемые для этого ветеринарной наукой, оказывались недостаточными. Не помогали ни самые тщательные дезинфекции, ни лекарства. Станислав Иванович ухватился за нечаянный подсказ природы, за случай с коровой, ушедшей телиться на лесную полянку в студеные и вьюжные дни ноября. Родившийся у нее там на морозе теленок оказался веселым, резвым, жизнеспособным.
– А что, если попробовать растить телят в холодных условиях? – явилась у Штеймана мысль.– Холод, по-видимому, должен парализовать деятельность опасных микробов…
Так возник смелый опыт: все телята, рождавшиеся после этого случая в «Караваеве», появлялись на свет в совершенно неотапливаемых помещениях, с постоянной температурой ниже нуля, доходившей в сильные морозы до минус 15–20 градусов.
И вот, как по волшебству, прекратились заболевания. Холодная, назначенная к слому банька, в которой, Штейман начал свои опыты, вскоре стала тесна. Было построено новое помещение без печей, без каких бы то ни было отопительных приборов. Устройство этого помещения было глубоко продумано Штейманом. Отсутствие сырости, обилие воздуха, идеальная чистота – все это было обеспечено в новом телятнике. Телята в «Караваеве» всегда кормились обильно. Им выпаивалось до 700 литров молока и свыше 1000 литров обрата. При переходе на новый метод воспитания многие опасались, что эти нормы будут недостаточны, что телята будут плохо расти, но они с небывалой быстротой крепли, росли, превышали все прежние показатели по суточному привесу.
Вырастая, животные расплачивались с неслыханной щедростью за все затраты на их воспитание. Новый способ выращивания, направленный сперва против болезней, вскоре перерос рамки этой задачи. Новое воспитание молодняка вело к возникновению весьма важных качеств. Мощь закаленного организма, способность к приему и переработке неслыханного прежде количества корма с соответствующей оплатой этого корма молоком – таковы были хозяйственные признаки и черты нового молочного поголовья, созданного Штейманом.
Новый прием лег в основу настоящего переворота в науке о выведении и воспитании животных, в создании новых пород.
Но была одна жертва, понесенная Штейманом в пору проверки им своей новаторской идеи. Без колебаний не обошлось, а колебания почти всегда сопряжены с утратой.
Сын Послушницы II, будущей чемпионки мира, был при рождении так удивителен, так много обещал как будущий производитель, что Станислав Иванович смутился. Крутолобый, плечистый, с короткой, мускулистой шеей бычок Покоритель был оставлен Станиславом Ивановичем в обыкновенном теплом телятнике. Тогдашний директор даже заикнуться не дал Штейману об оставлении Покорителя в холодной секции.
– Пойми, какой убыток будет совхозу, если ты этого красавца в своем холодильнике уморишь.
Не будь у самого Штеймана в тот момент собственных внутренних колебаний, некоторого страха и неуверенности в своем еще не до конца проверенном новшестве, он, пожалуй, не внял бы уговорам директора. Но в том и дело, что неуверенность пересилила, страх временно взял верх над смелостью, власть рутины возобладала над дерзостью новатора.
Покоритель был оставлен в обыкновенном телятнике, который, по тогдашним правилам зоотехнии, отапливался почти как инкубатор. Получалось благоприятное поле для развития всех и всяческих вирусов, бацилл, вибрионов и кокков в этом влажном тепле. Неизбежные скачки температуры, неуловимые, неустранимые сквозняки были не менее опасны.
Однажды ночью разбудила Штеймана телятница:
– Покоритель захворал, температурит…
Станислав Иванович побежал в телятник. Сомнений не было – Покоритель был болен. Штейман распорядился принести одеяло и плотно укутал теленка. Настоящая буря бушевала в его уме в эти минуты.
«Вот, не решился по-новому поступить, сделал уступку старому правилу. Заколебался, и вот последствия…»
Чего только ни делал Станислав Иванович, чтобы спасти заболевшего бычка. Массажировал его, ставил компрессы скипидарные и спиртовые, чуть не носил на руках, как ребенка. Целую неделю боролся он за эту маленькую драгоценную жизнь. Но спасти Покорителя не удалось. Бычок погиб. Это неизгладимым, незабываемым рубцом осталось в сердце и памяти Станислава Ивановича. Но зато и от колебаний он навсегда отрешился.
После этого случая Штейман уже никаких возражений не слушал, никаких уступок не допускал в своем новаторстве. Была во всех подробностях разработана стройная система холодного воспитания. Ящики Эверса, куда помещали новорожденных телят, служили ранее для сковывания их движений, чтобы побыстрее и побольше наращивали мяса и жира. В холодном телятнике совхоза эти ящики, усовершенствованные Штейманом, получили прямо противоположное назначение. Штейман их сделал такими просторными, что теленок-малыш мог в них свободно резвиться и прыгать.
Эти решетчатые ящики давали широкий доступ воздуху. Только в течение двух-трех, самое большее пяти дней жизни теленок покрывался легкой попоной, да на уши ему во время особо сильных морозов надевали подстеганные ватой наушники. Вся же остальная поверхность тела оставалась ничем не защищенной.
Штеймановских телят согревала их кровь, свобода движений в клетке, подкрепляемая хорошим кормлением. Совершенно исчезли болезни. Начисто прекратился отход молодняка. Ни один теленок не погибал больше в «Караваеве» от страшных прежних бичей молодого скота – суставолома, поноса и воспаления легких.
Одновременно повышались и производственные качества вновь выращиваемого скота. Давал прекрасные, все растущие удои и молодняк, стали известны всей стране и рекорды раздоя коров старшего возраста, мировой рекорд Послушницы сделал совхоз бесспорным кандидатом на Всесоюзную сельскохозяйственную выставку.