Костромская ГСХА - неофициальный сайт

Дела совхозе шли все хуже и хуже. В деревнях продолжалась ожесточенная классовая борьба, кулачество отчаянно сопротивлялось коллективизации. Колхозы и совхозы были еще очень молоды и только становились на ноги.
Все это не могло пройти мимо нас. Директора по-прежнему часто менялись. Порядка в хозяйстве было мало, народ из совхоза стал разбегаться. Пришла весна, а работать в поле некому: некому пахать землю, сеять, расчищать пастбища. Вместо ушедших стали нанимать на полевые работы кого придется. Появились у нас в Караваеве какие-то подозрительные личности: кулаки, бежавшие из своих деревень, пьяницы, которых всюду выгоняли с работы, жулики, живущие по поддельным документам.
Они появлялись невесть откуда, работали неделю, две, самое большее – месяц, а потам их выгоняли, или они сами скрывались, прихватив с собой что попадет под руку.
Кормов с каждым днем становилось все меньше и меньше. Я с ног сбился, надо было и телят спасать, гибнущих от суставолома, и раздобывать корма для животных.
Вспоминается хмурый зимний день 1932 года. В конторе совхоза холодно, сумрачно. Сюда пришло много народу – все в полушубках, в ватниках, в валенках, женщины закутаны платками. Здесь бригадиры, новый завхоз, новым директор, агроном, начальник политотдела. Все кричат и перебивают друг друга. Напрасно стучит по столу начальник политотдела, пытаясь восстановить порядок. В комнате шум такой, что ничего нельзя понять.
Я стою в стороне у окна, и меня всего колотит от отчаяния и злобы. Только что мы узнали, что весь силос, заложенный осенью в силосную башню, сгнил, превратился в труху, что кормить им животных нельзя. Сейчас, выясняют, кто в этом виноват.
Я понимаю, что главное сейчас не в том, чтобы найти виновного. Все кричат и горячатся только потому, что, так же как и я, видят, что создалось очень трудное положение и что кормить стадо нечем, и что дела совхоза поэтому очень плохи.
Концентратов у нас почти не осталось, картошки и свеклы тоже мало, силос сгнил. Я забрал к себе ключи от кормовых складов и сам стал выдавать корма бригадирам, бережно отвешивая каждый килограмм.
Все стадо из-за плохого кормления изо дня в день снижало удои. Средние удои по стаду оказались почти в два раза ниже тех, которых мы добились к 1929 году. Главная забота – хотя бы сохранить упитанность и удои наших лучших коров, выделенных в племенное ядро, таких, как Шабриха, Ревизия, Богатая, Любка.
На скотный двор прихожу пораньше, чтобы в одиночестве, без помех, пока еще не пришли доярки и бригадиры, поразмыслить о животных, посмотреть, как они выглядят, сколько дали молока вчера, а в зависимости от всего этого определить им рацион. Когда соберутся бригадиры, они будут просить побольше кормов для своих животных: одни будут просить, другие требовать. Ну, иногда и не устоишь, поддашься уговорам.
И вот я хожу один между животными. На скотном дворе тускло светят керосиновые фонари. Здесь тепло, чисто, покоем и миром веет от лежащих животных, от их размеренной, неторопливой жвачки.
Услышав мои шаги, коровы поворачивают головы, некоторые важно и медленно поднимаются. Сколько достоинства и красоты в этих крупных животных!
Но вот начинают собираться бригадиры и доярки. Первой, как всегда, появляется маленькая, бойкая Ульяна Баркова. Она теперь не просто доярка, а бригадир. Вслед за ней приходит тоже маленькая, но, в отличие от Барковой, всегда тихая, незаметная Александра Матвеевна Волкова, Потом – Кошелева с Греховой. Все это мои друзья, помощники, особенно подружившиеся и сблизившиеся в дни наших общих трудностей.
Я всматриваюсь в их лица. Как постарели все они за один последний год! Вот и седина появилась у Кошелевой, а раньше я седины у нее не замечал. У. Барковой – морщинки под глазами. А у Волковой кожа стала желтоватой, и лицо похудело, и на шее жилки. Я знаю, как трудно им приходится, этим замечательным женщинам.
Все наши усилия наталкивались на множество препятствий, и препятствия возникали главным образом из-за того, что не было в совхозе настоящего директора, который мог бы обо всем позаботиться.
Однажды мне сообщили, что заболела корова Камера. Она была отличной коровой, изо дня в день прибавляла удои, и я надеялся, что за год мы получим от нее не меньше молока, чем от наших лучших животных.
Два часа назад я был возле ее стойла. Она спокойно стояла и поедала из кормушки свою порцию кормов. И вдруг теперь лежит, вытянув шею, откинув голову назад, с неподвижными глазами, в которых застыли боль и мука. Ее бока то вздуваются громадной горой, то опадают так, что видны ребра. Вокруг Камеры столпились доярки и скотники. Вся бригада смотрит на животное с ужасом. Евдокия Исаевна Грехова, доившая и кормившая Камеру, стоит перед ней оцепеневшая.
– Ветеринара позвали? спрашиваю я.
– Позовешь его, как же! – говорят доярки. – Бегали за ним – лежит пьяный, лыка не вяжет.
Я раскрываю корове пасть, прощупываю глотку, слушаю сердце – оно бьется неровными толчками: то смолкает, то начинает биться учащенно, точно захлебывается.
– Как это произошло?
– Поела она с аппетитом, – рассказывает доярка, – всю кормушку вылизала. Стала я ее доить, надоила с половину подойника, она стоит себе, на меня поглядывает, потом вдруг пошатнулась – и на бок. Вот так и лежит!
«Что же могло попасть в корм?» – думаю я.
Корова делает мучительные движения ногами, пытается еще дальше откинуть голову, глаза ее стекленеют…
При вскрытии в сердце животного была обнаружена игла. Что это, случайность? Небрежность? Вредительство?..
Беда шла за бедой.
Через несколько дней ночью на скотный двор пришел какой-то пьяный. Дежурная скотница не хотела ero пускать. Он сказал, что работает у нас в совхозе, что новый директор велел ему принести фонарь, и, снимая фонарь, он уронил его, чуть не наделав пожара.
Еще через неделю обнаружилось, что кто-то сбил замок с кормового оклада и увез несколько мешков картофеля.
Опасаясь, чтобы какое-нибудь животное опять не погибло от иглы, гвоздя или проволоки, попавшей в корма, мы стали перетряхивать все сено, перевеивать отруби.
На скотном дворе и в телятнике установили ночное дежурство. Я сам обходил по ночам оклады. На всю жизнь запомнил эти тоскливые ночи и невеселые мысли, когда мне казалось, что какая-то страшная сила противоборствует всем нашим стараниями тянет совхоз назад.
Однажды ночью я встретил возле складов начальника политотдела Ивана Дмитриевича Варварина. Это был человек лет тридцати, высокого роста, плотный, с большой шевелюрой. Шел он неторопливыми шагами по скрипучему снегу, заложив за спину руки, а когда подошел ко мне и зажег спичку, чтобы закурить, я увидел на его лице следы тех же мыслей, того же отчаяния и тех же поисков выхода из положения, которые мучили меня.
Пошли вместе. Молчали. Потом он оказал:
– Плохо дело, Станислав Иваныч. Весна скоро. Ездил вчера в город. Докладывал, что директора надо менять. Завалим весеннюю посевную, и будущей зимой еще хуже будет. Берите пока, Станислав Иваныч, все в свои руки. Партийная организация вам поможет. Сейчас не приходится считаться: кто директор, кто полевод, а кто животновод. Если мы в течение этого года не поднимем полеводство, то потеряем и стадо. Короче говоря, через несколько дней проведем открытое партийное собрание. Докладчиком будете вы.
Оратор я неважный и длинных докладов делать не люблю. Я сказал только, что если мы не вырастим на полях урожай, не накосим сена, не расчистим пастбища, не заложим силоса, то никто за нас этого не сделает; Только заготовив корма, мы сможем получить от стада хорошие удои и ценное потомство, и тогда в кассе нашего совхоза будут деньги и сами мы будем сыты и одеты. Каждый работник совхоза понимал все это не хуже, меня.
Я сказал, что когда человек попадает в полынью, каким бы он ни был усталым и как бы ему ни было тяжело, он изо всех сил цепляется за лед до тех пор, пока не .выберется на твердую поверхность.
– Вот в таком же положении находимся теперь и мы с вами, – продолжал я. – И если мы не хотим пойти на дно, то должны не жалеть своих сил и не думать об отдыхе до тех пор, пока не выберемся на твердую поверхность. И мы не должны терять ни одного дня на праздные разговоры, а надо завтра же всем вместе – и животноводам, и полеводам, и конторским работникам, – всем, кто есть в коллективе, взяться за вывозку навоза.
Я перечислил еще многое, что следует сделать в первую очередь, а кончил свою короткую речь так:
– Чтобы выбраться из полыньи, нам придется затратить огромные усилия. Другого выхода у нас нет. Готовы ли мы на это?
Я оглядел мужчин и женщин, заполнивших большую комнату конторы. Люди сидели хмурые, опустив головы, молчали. В комнате было холодно, женщины не развязывали платков, мужчины не снимали шапок. Большая керосиновая лампа, висевшая под потолком, тускло светила сквозь облака синего табачного дыма.
– Готовы ли мы на это? – опросил я еще раз, не дождавшись ответа.
И снова молчание. Потом кто-то опросил:
– А когда выходить завтра? Другой голос ответил:
– Надо бы пораньше, как рассветет.
– Мы после утренней дойки начнем, – сказала Ульяна Баркова. И обратилась к дояркам: – Верно, девочки?
Следующий день выдался метельный, вьюжный. Утром почти не рассвело, низко над землей стлались тучи. Знойный ветер пронизывал до костей. Но погода не остановила людей, весь день в поля шли сани с навозом, за ними, утопая по колено в снегу и наклонившись навстречу колючим порывам ветра, шатали рабочие совхоза.
Всю зиму, весну, лето и осень у нас был сплошной субботник: не считаясь со своими должностями, не считаясь с выходными днями, с часами отдыха, дружный коллектив доярок, телятниц, скотников и кое-кто из рабочих полеводческих бригад работали самоотверженно. Почти каждый день после своей основной работы люди отправлялись на поля, пастбища, на луга. Доярки помогали полеводам, полеводы – скотникам, скотники – строителям, строители – механизаторам.
Наша дружная работа не пропала даром: мы опять обеспечили скот кормами: на лугах росли хорошие травы, силосные башни были заполнены. И снова стали расти удои во всем нашем стаде.
Но тут у нас возникла новая неприятность. Однажды, возвратившись из командировки в Москву, директор совхоза вызывает в свой кабинет меня, начальника политотдела, главного агронома и других руководящих работников и, как ни в чем не бывало, говорит:
– Могу вам сообщить, товарищи, что готовится одно очень серьезное решение. Вышестоящие организации хотят изменить профиль нашего совхоза. Нам собираются предложить заняться льноводством.
– А животноводство? – спросил я, встревожившись не на шутку.
– А животноводство – это не наше дело. Самых ценных животных, оставленных на племя, мы передадим какому-нибудь племенному совхозу, а тех, что похуже, часть продадим колхозам, а часть оставим у себя. Но племенным делом заниматься больше не будем.
– Почему? – спросил я. – Почему готовится такое решение?
– А потому, что у нас в стаде чистопородных животных нет, все наши животные безродные, в племенные книги они не записаны и предки их никому не известны.
– Так на кой черт нам их предки, – не сдержался я, – когда у нас есть их потомки? Ни за каких чистопородных швицев я не отдам дочерей и внуков нашей Послушницы. Вы только посмотрите на них! Чем они уступают лучшим представителям швицкой породы? И экстерьер и живой вес, и удои – все это сделает честь любом чистопородному стаду.
Начальник политотдела Иван Дмитриевич Варварин видя мое волнение, сказал:
– А ты, Станислав Иванович, не расстраивайся раньше времени. Решение ведь еще не принято. Напишем в Москву письмо, если надо будет – поедем сами. Короче говоря, будем бороться.
– Будем бороться, – сказал я, – будем бороться изо всех сил! Если даже никак не удастся отстоять все племенное стадо, то, может быть, нам оставят хотя бы Послушницу II, хотя бы ее одну! И мы все начнем сначала, как начинали семь лет назад.
Очень горько было мне в те дни. Ничего я не говорил своим друзьям дояркам, и они не понимали, почему я прихожу на скотный двор такой мрачный и почему с грустью смотрю на животных, будто прощаясь с ними.
В это время я вполне понимал, что животноводство – это мое призвание, самое любимое дело моей жизни. Но главная привлекательность животноводства заключалась для меня в племенном деле. Я все больше убеждался, что качество потомства зависит не только от наследственных данных родителей, но и от тех условий, в которых животные содержались. Улучшая кормление и содержание скота, мы видели, как влияем тем самым и на его потомство. Это значило, что кроме того «волшебного жезла», о котором писал Чарлз Дарвин, есть еще один «волшебный жезл», с помощью которого можно воздействовать на природу. И вдруг… от всего этого отказаться? В самом начале прервать работу, от которой ждешь замечательных результатов?
«Нет, – решил я, – это невозможно! Надо срочно ехать в Москву и всеми силами добиваться, чтобы совхоз наш оставался животноводческим».
Но уехать в Москву мне никак не удавалось, потому что к этому времени разгорелась борьба вокруг выращивания телят в неотапливаемых помещениях.