Костромская ГСХА - неофициальный сайт

Слушая эту сказку, я, конечно, не мог и думать, что она окажется почти пророческой. Спустя много лет, уже не очень молодым человеком, я, сам того не ожидая, учился читать землю, как книгу, и выведывать от животных неведомые до того тайны.
Разные бывают ученики. Легко учиться в двенадцать или пятнадцать лет, сидя в классной комнате за учебниками, слушая педагогов. Другое дело, когда ученику уже больше тридцати и позади у него – тяжкие годы службы в царской армии, радостные дни Великой Октябрьской революции и суровая гражданская война с интервентами и белогвардейцами, борьба за молодую Советскую республику.
К концу гражданской войны я оказался на Волге, в городе Костроме. Пришло время демобилизоваться. Вызвал меня комиссар штаба и говорит:
– Много лет ты не снимал солдатской шинели. Надоело небось?
Отвечаю:
– Надоело.
– Ну что ж, – сказал комиссар, – с сегодняшнего дня ты свободный гражданин рабоче-крестьянской республики и можешь теперь возвращаться на родину.
Вышел я из штаба и побрел на берег Волги. Стояли морозы. Было холодно. Снег на Волге сверкал и искрился. Огненный шар солнца садился в заволжские леса.
Поглядел я на волжскую ширь и подумал: «Чего мне возвращаться в Латвию? Дома там у меня нет, родных тоже. Пусть теперь здесь будет моя родина!»
Вернулся обратно в штаб и говорю:
– Куда мне ехать зимой? И зачем, что я там потерял? Я уж и по-латышски-то разговаривать разучился.
Да и возраст такой, что жениться пора, а здесь я присмотрел себе одну замечательную девушку: она мне на всю жизнь будет верной подругой.
Между прочим, как я тогда сказал, так и случилось: стала эта девушка моей верной женой на всю жизнь. И сейчас я слышу ее голос – это она в соседней комнате рассказывает сказку нашей самой маленькой внучке.
– Твое дело, – сказал комиссар,– пусть Волга станет твоей родиной. А вот чем заняться думаешь? Хочешь, я тебя к военному ведомству пристрою? Ты человек хозяйственный, положительный и надежный. А нe хочешь в ведомство – на завод пошлем. Ведь ты все годы в артскладе работал, к металлу привык…
– А хочешь, так ко мне в совхоз поедем, землю пахать, коров доить… – вмешался в разговор какой-то человек, сидевший все время молча.
Я взглянул на него, и сразу он мне понравился: лоб высокий, лицо энергичное, а глаза дружеские, добрые.
– В совхозе мне было бы подходяще, - ответил я, – в городах-то я жить не привык. Да только зачем я вам нужен в совхозе: сельского хозяйства я не знаю, крестьянствовать никогда не приходилось.
– Это все пустое, – сказал он, – было бы желание, а научиться всему можно. Там к вашим услугам будет целый университет: поля, луга, скотный двор. Учитесь себе на здоровье!
Потому ли, что его слова напомнили мне солдата на гауптвахте, который уверял, что знания можно почерпнуть из жизни, а не только из учебников, или потому, что сам этот человек мне очень пришелся по душе, я согласился на его предложение.
Мой новый знакомый оказался директором Горынского совхоза, Василием Васильевичем Шабаровым. Его я считаю своим первым учителем и самым большим другом.
Через несколько дней пришли в Кострому из совхоза на лошади за грузом. Взобрался я на воз с мешками, запахнул покрепче свою шинель, поднял воротник, чтобы не отморозить уши, и поехал через Волгу за шестьдесят километров к новому месту работы.
Назначили меня в совхозе старшим рабочим. Дел было много: на моей ответственности лежали и поля, и скот, и склады, и инвентарь. Никакой работы я не страшился – ни трудной, ни грязной. Вместе с другими пахал землю, корчевал пни, возил навоз, убирал в хлеву. С зари до зари не выпускал из рук лопаты или грабель. Я все старался делать сам, потому что рабочих в совхозе было мало. Меня же судьба не обидела ни ростом, ни силой: мужик я был здоровый, крепкий, вот и хотелось все сделать получше. Но была еще и другая причина: чтобы требовать от людей хорошей обработки земли или тщательного ухода за скотом, я должен был сам уметь хорошо обрабатывать землю и ухаживать за скотом, а умение это можно было приобрести только работая.
Вот я и старался изо всех сил, сокрушаясь, что заботы по хозяйству не позволят мне и книжки в руки взять, что, видно, так и придется остаться на всю жизнь невеждой. И, если бы кто сказал мне тогда, что эти годы и будут для меня годами учения, я бы лишь рассмеялся в ответ. А сейчас понимаю, что именно в ту пору, работая простым скотником и пахарем, я и приобретал знания, которые пригодились позднее. Тогда же я не догадывался, как полезен бывает труд и очень страдал от недостатка знаний.
– Ну, какие тебе еще знания нужны? – говорила мне жена Татьяна Васильевна. – Испокон веков люди сеют хлеб и доят коров, а если ты хочешь всякие усовершенствования ввести, – посоветуйся с агрономом.
Но я убедился, что некоторые люди, не исключая даже агрономов, всю жизнь проводят в сельском хозяйстве, а в своей работе руководствуются не разумом и опытом, а лишь обычаями и традициями. При этом они даже не задумываются над вопросами, которые требуют размышлений.
Были у нас в совхозе коровы хорошие и плохие. Одни давали всего 6-8 литров молока в день, другие – по 12 литров.
Я как-то спрашиваю у старого пастуха, – он лет сорок провел возле коров- Почему одна корова дает больше молока, а другая меньше? А он отвечает:
– А как же: такими уж они уродились.
– А нельзя ли сделать так, чтобы все коровы давали по двенадцать литров?
Пастух счел мой вопрос наивным:
– Как же так сделать? Как же может быть, чтобы коровы были одинаковыми?
Но я понимал, что этот старый пастух, как и многие другие животноводы, просто не хочет подумать о серьезных вопросах и говорит первое, что взбредет ему в голову.
Заметил я как-то: одна корова всякий раз убегает из стада, и находят ее лишь под вечер, причем в одной и той же ложбинке за ручьем.
– Почему корова убегает? – спрашиваю у пастуха.
– А кто ее знает! Нрав такой бегучий!
Я к специалистам, - они в институте учились, должны знать:
– Почему все коровы пасутся себе мирно, а эта все норовит за ручей?
Специалисты же вроде пастуха-старика отвечают мне:
– А кто ее знает! Вы у коровы спросите, чего она бегает, нам она не докладывает…
Не стал я больше ни у кого допытываться, а однажды взял косу, пошел за ручей, в ту ложбинку, куда убегала корова, накосил там травы и начал подкармливать беглянку. А ей только того и надо было! Смотрю, что ни день она все больше молока дает. Видно, в этой траве содержались такие питательные вещества, которых ей недоставало.
Во время сенокоса мы не валили все сено в общие стога, а с каждого участка укладывали отдельно, прикрепляли бирочку: вот это, мол, с заливной поймы, а что – с суходолов. И коровы стали получать как раз то, что им больше всего требовалось.
Постепенно я стал понимать, что удои коровы, прежде всего, зависят от того, как и чем будешь кормить. Недаром в народе говорят, что «молоко у коровы на языке».
Однажды я спрашиваю у специалиста-животновода: – Вот вы говорите, что мы коровам недостаточно корма даем. А сколько им надо давать корма, чтобы было достаточно?
Специалист мне отвечает: сена надо давать столько-то, концентратов столько-то, корнеплодов столько-то.
– Откуда эти цифры? – спрашиваю я его. – А если дать в два раза больше сена, концентратов и корнеплодов?
– Ну, – отвечает мне специалист, – это вы что-то не то загибаете. Существуют специальные нормы, ученые подсчитали, сколько чего надо корове.
– Нелюбопытный вы народ, – заметил я. – Ученые подсчитали, а вам и дела мало. А может, они неверно подсчитали!
Я был человеком любопытным. Мне все хотелось своим умом проверить, своими руками потрогать, своим размышлением до всего дойти. Мне интересно было подняться раньше всех и посмотреть, как просыпаются коровы, как они на ноги встают, как пастух выгоняет стадо, какую траву корова щиплет, а какую оставляет. Мне интересно было самому подоить корову, чтобы понять, почему одна корова стоит спокойно, а другая беспокоится и не все молоко отдает. Мне интересно было самому принять на руки телочку, обтереть ее мокрую шерстку, следить за тем, как она растет, прибавляет в весе, набирает сил. А потом ждать первого отела и гадать: как первотелка будет доиться, даст ли она пять литров молока или станет почетной ведёрницей, как у нас тогда называли коров, которые давали по 12 литров в день.
Был у нас в колхозе бухгалтер. Заставая меня за грязной работой, он каждый раз говорил:
– Ну, знаете ли, Станислав Иванович, это уже лишнее. Вы в совхозе второй человек после директора, руководитель. Зачем же вам самому навоз выгребать? Вы должны людям приказывать, а они и без вас это сделают. А вам самому навоз выгребать… это вовсе и не солидно…
Ну как объяснить этому человеку, почему все делаешь своими руками?
– Ведь человек я неученый, книжек не читал, курсов не кончал, как же мне добраться до самой сути?
– А до самой сути вам вовсе и не обязательно добираться, – отвечал он. – До самой сути пусть ученые добираются, а вы практик, Станислав Иванович.
Однажды услышал этот разговор директор совхоза Насилий Васильевич Шабаров. Он тоже очень любил животных и никакой работой не брезговал.
– Ты эту чернильную душу не слушай, – сказал мне Насилий Васильевич. – Мы, большевики, должны хозяйствовать лучше помещиков. Грош цена тому хозяину, который кому-нибудь на слово верит; хороший хозяин сам должен все своими собственными руками пощупать. И науку, между прочим, тоже. Приходи ко мне вечером, я тебе дам кое-что почитать по сельскому хозяйству.
В тот вечер я принес от Шабарова много разных брошюр и книжек. Набросился на них с жадностью: казалось, буду читать и читать до утра, пока не получу ответ па тысячи вопросов, которые давно тревожат мою душу. Но сказывался долгий день тяжелой работы. Да и привычки к чтению не было. Каждая фраза давалась с большим трудом.
На этот раз мне удалось осилить всего-навсего две страницы какого-то учебника по животноводству.
Все же с тех пор каждый вечер, возвращаясь домой после хлопотливого, утомительного дня, я зажигал на поле маленькую керосиновую лампу, прикрывал ее книгой, чтобы не разбудить спящих жену и дочь, и садился за чтение.
Трудно было мне пробираться сквозь дремучий лес непонятных ученых слов и длинных рассуждений. Непривычка к чтению, усталость, да и попросту отсутствие тех знаний, которые приобретаются ребенком еще в школе, становились пропастью между мной и книгами, как бы запирали передо мной дверь науки.
Как я завидовал в такие часы школьникам, которых учителя ведут за руку по гладким дорожкам к порогу науки!
Иногда я долго бился над одной страницей, стараясь попять трудную фразу, читал и перечитывал, пока не засыпал над ней. А утром просыпался и никак не мог вспомнить, что прочитал вчера. Бывали дни, когда мною овладевало отчаяние: казалось, никогда не разобраться мне во всей сложности явлений природы. Тогда я сгребал книги со стола и, несмотря на поздний час, шел к домику директора, где почти всю ночь светил огонек. Я стучал в окошко, и почти тотчас же выходил на порог Василий Васильевич.
– Опять на книги рассердился, – улыбался Шабаров. – Экий ты, Станислав Иванович, сердитый! Вот га коров никогда не сердишься, а книги – чуть чего не поймешь, готов уничтожить тут же. Ну давай, заходи…
Совхоз спал. Мы ставили самовар и сидели вдвоем директором иногда до самого утра. Василий Васильева терпеливо учил меня всему, что знал сам. А знал он много. Директор впервые познакомил меня с учение Дарвина, с работой Мичурина, с физиологией животных и основами племенной работы.
Несколько лет я проработал с Василием Васильевичем в Горынском совхозе, а когда его перевели в Ивановский совхоз, я тоже переехал туда вместе с ним.
Быстро сменялись один за другим годы нашей совместной работы. Шабарова вновь перевели куда-то на укрепление отстающего совхоза, а я остался заместителем директора. Все в совхозе относились ко мне хорошо, считались со мной. К людям я привык, и они ко мне привыкли, не хотелось расставаться с этим хозяйством: ведь оно с таким трудом было налажено!
Однажды я ушел из дому раньше обычного, Татьяна Васильевна еще спала. Погрузившись в свои заботы и хлопоты, я совсем забыл про день моего рождения и что. сегодня вечером у нас соберутся гости. Я и обедать в в этот день не пришел домой: в полдень отелилась лучшая корова Пеструшка и я сам принимал теленка.
Провозился я с Пеструшкой очень долго, почти не поднимаясь с колен, а когда встал на затекшие ноги и вышел из телятника, был уже вечер. Торжественно сверкали в небе звезды. Полный месяц величаво поднимался из-за леса. На домах лежали пышные белые шапки. Только тут я вспомнил, что меня ждут гости, и поспешил домой. Татьяна Васильевна еще накануне собиралась испечь мой любимый пирог.
Открыв дверь, я увидел, что стол уже накрыт и гости сидят вокруг стола, поджидают меня. Они встретили меня смехом и шутками: хорош именинник, гостей созвал,, а сам и не является, забыл про них.
А я стоял в дверях в своем грязном ватнике, в старых порыжелых валенках, и было мне очень радостно: столько народу за столом, все это уважаемые люди, все пришли поздравить меня.
Когда я переоделся и вышел к столу, директор совхоза, только что вернувшийся из города, поднялся с места и сказал:
– Первый тост я хочу произнести за нашего «новорожденного», за Станислава Ивановича. Его, скажу вам по секрету, ждет выдвижение. Был я сегодня в городе, и мне там намекнули, что меня перебросят в другой совхоз, а Станислава Ивановича поставят здесь директором!
Чего греха таить, всякому человеку приятно, когда его не забывают, ценят и хвалят за работу. Особенно это приятно, если человеку в этот день исполнилось сорок лет. Возраст немалый, большая часть жизни позади, и эта, оставшаяся позади часть жизни была нелегкой.
Слушая директора, вспомнил я маленького одинокого батрачонка Стаську, которого некому было пожалеть. Вспомнились мне тяжелые годы службы в царской армии, вспомнилась вся былая жизнь. Теперь я с тихой радостью поглядывал на милое лицо жены, сидевшей рядом со мной, на дочку Полюшку, поблескивавшую черными глазенками, на добрых друзей, пришедших поздравить меня с днем рождения.
Моя жизнь казалась мне налаженной прочно и надолго. Совхоз мне дал хорошую квартиру, зарплата была вполне достаточная, работа – интересная. Казалось, добился я в жизни всего, чего мог, и у этой тихой пристани, наверно, и доживу свою жизнь…
Я был погружен в раздумье, когда директор повернулся ко мне и сказал:
– Да, кстати, чуть не забыл. А ведь я тебе письмо привез. Из Караваевского совхоза, от Василия Васильевича. Он там теперь директором, в Караваеве!.. – И протянул мне письмо.
«Караваево! – повторил я про себя, и мне показалось, что когда-то я уже слышал это слово. Но когда и от кого – припомнить не мог. – Караваево!..» Я раскрыл письмо. Оно было коротким. «Дорогой Станислав Иванович, дорогой друг, – писал Шабаров. – Работаю я сейчас директором в совхозе Караваево. Совхоз этот самый никудышный. Стоит в дремучем лесу. Скот заморенный, постройки разваленные. Работают здесь бывшие батраки генеральши Усовой. Работа предстоит большая и трудная. Жить и то негде. Приезжай, старик! Выручай».
Как только я прочитал про дремучий лес, так сразу в моей памяти как бы приоткрылась завеса и вспомнился рассказ солдата на гауптвахте и чудесная его сказка. И вдруг я почувствовал, что вовсе моя жизнь не налажена, что вовсе я ничего не добился и нет у меня никакого желания доживать жизнь у тихой пристани, а что влечет меня туда, в те дремучие леса, где в маленьком полуразрушенном хозяйстве работают бывшие батраки и батрачки, испытавшие на себе, как и я, всю горечь прошлого, и где ждут меня новые трудности и новые испытания.